— Рационалист, — повторила она.

— Вот что, — решительно сказал Глеб, — иди-ка ты спать, мистик доморощенный.

— А ты?

— А я немного посижу, подумаю… Да, и пистолет оставь, я его почищу. Ты ведь его с самой Москвы не разбирала, а может, и дольше. Не хватало еще, чтобы ты осталась без руки, пытаясь принять участие в очередном увеселении…

Горобец улыбнулась, снова расстегнула клапан потертой кожаной кобуры и рукояткой вперед протянула Глебу парабеллум. Она немного повозилась в шалаше, устраиваясь на ночлег, и вскоре затихла. Продолжая краем уха вслушиваться в ночные звуки, Сиверов расстелил на земле куртку и сноровисто разобрал пистолет начальницы. Посмотрев через ствол на пламя костра, он понял, почему Горобец улыбалась, отдавая ему оружие: внутренняя поверхность ствола блестела как зеркало, а механизм издавал запах свежей оружейной смазки.

Когда рассвело, Глеб подбросил в костер хвороста и подвесил над огнем котелок с водой. Воду они набрали в давешнем ручье, она была чистая как слеза и очень вкусная. Убедившись, что наскоро установленные им рогатины не завалятся, Глеб двинулся к шалашу, чтобы разбудить народ. И остолбенел, безотчетно схватившись за пистолет.

Видимо, несмотря на принятое им вечером лекарство, бессонная ночь не прошла для Глеба даром, и в первый момент ему померещилось черт знает что. Сразу же вспомнился ночной разговор с Горобец и ее слова о том, что рассказанная покойным проводником страшная сказка могла соответствовать действительности в гораздо большей степени, чем все они поначалу решили. Потом в голову пришел добрый старый Эдгар Аллан По и в особенности его рассказы, посвященные адским мукам людей, погребенных заживо.

Короче говоря, в первое мгновение Глебу показалось, что вчера они совершили ужасную ошибку, закопав под сухим деревом живого человека. И вот теперь человек этот выбрался из своей неглубокой могилы, как-то добрел до лагеря, невзирая на ужасную рану в животе, и стоял в кустах неподалеку от шалаша, решая, как лучше наказать своих спутников за то, что они с ним сотворили…

— К чертям собачьим, — хрипло проговорил Глеб.

Никакого Гриши в кустах, разумеется, не было. Зато его голова, аккуратно отделенная от тела, торчала на каком-то суку, повернув к Глебу иссиня-бледное, испачканное могильной землей лицо с закрытыми глазами. Ночной дождик размыл набившуюся в глазницы землю, исчертил мертвое лицо темными потеками, и казалось, что Гриша плачет грязью.

Картина была жуткая, но тому, кто ее создавал, этого показалось мало. Неизвестный творец приоткрыл Грише рот и вытащил наружу бледный синеватый язык. Казалось, мертвая голова дразнится, безмолвно говоря: что, съели? Съел, специальный агент? Помогли тебе твои секретные пилюли как мертвому припарка…

При виде этого зрелища в голову Глебу пришло полузабытое ввиду редкого употребления слово: кощунство. Это оно и было — кощунство в полный рост. Это был вызов, насмешка и предупреждение: вот что со всеми вами будет, если не уберетесь.

Глеб тряхнул головой, прогоняя остатки мистической жути, которой веяло от этого кощунственного украшения, с силой провел по лицу рукавом куртки и хрипло, вслух, очень надеясь, что тот, к кому обращены его слова, сейчас находится поблизости и отлично его слышит, сказал:

— Ну все, сволочь. Ты доигрался. Не надо было тебе этого делать. А теперь я отсюда не уйду, пока твои яйца не будут болтаться на каком-нибудь суку рядом с твоей тупой башкой. Имей это в виду, мразь.

Он подумал, что, наверное, выглядит очень глупо, стоя на лесной поляне и разговаривая с насаженной на сук мертвой головой. Обычно такого за ним не водилось, и сейчас это было, очевидно, что-то вроде истерики, однако, сказав то, что хотел сказать, Глеб почувствовал себя намного лучше.