Еще раз кивнув, Владимир Андреевич кратко пересказал содержание допросов свидетелей…

— Угу, — выслушав, скептически хмыкнул начальник. — Значит, прямых свидетелей нет. А что с уликами?

— Да вот… — Владимир Андреевич развернул принесенный с собой сверток.

— Что это? Финка? — дернулся прокурор.

Алтуфьев повел плечом:

— Орудие убийства, я полагаю. Кровь не до конца замыли. Завтра отправлю на экспертизу. Думаю, группа крови совпадет с группой крови убитого. Нашли в гараже Бобрикова!

— Нда-а… — протянул Христофоров. — И зачем Бобрикову финка? Если он убийца — так выкинул бы куда подальше, от греха!

— Так он не убийца. — Следователь дернул шеей. — Вернее, убийца, но конъюнктурный. Не хотел убивать, просто так вышло… А финку взял с собой из страха. Знал, что Галанин — бывший боксер… Мы еще носовой платок изъяли. Тоже в крови. Но там, думаю, бобриковская. Нос-то ему Галанин расквасить успел!

— Ладно, Владимир Андреевич, проводи экспертизы. — Глянув на часы, изящные, с синим циферблатом, Христофоров устало махнул рукою.

Ага, перешел на «ты». Хороший признак… Только зачем он Щербакина сюда притащил?

— Проводи, докладывай каждый день… Не мне — Владиславу Алексеевичу! Он у нас остается за прокурора… А я с завтрашнего дня в отпуске! — Тут шеф помрачнел. — Если в исполкоме возражать не станут.

Выйдя из кабинета, Щербакин фамильярно взял Алтуфьева за локоть:

— Владимир Андреевич, пошептаться бы. Давайте ко мне в кабинет…

Алтуфьев лишь молча пожал плечами…

Кабинет зампрокурора, маленький и узкий, чем-то напоминал деревянный школьный пенал, какой — с портретом знаменитого клоуна Олега Попова — имелся у приемной дочки Владимира Андреевича, третьеклассницы Яны.

Портрет В. И. Ленина на стене, на столе — перекидной календарь, в книжном шкафу у стены — кодексы и папки. Все сугубо по-деловому, никаких вольностей.

— Я вот что скажу…

Указав коллеге на стул, Щербакин подошел к окну и вытащил пачку «Казбека». Дешевые — двадцать копеек, — но вполне приличные папиросы.

— Да, курите…

— Спасибо, у меня свои.

Алтуфьев по-прежнему оставался верным «Памиру», который остряки иначе как «Нищий в горах» и не называли. Что и говорить, привычка.

Зампрокурора щелкнул зажигалкой. Оба закурили…

— Так я про подозреваемого, — выпустив дым, продолжил Щербакин. — Мутный он тип, честно сказать. Крученый. В заводском профкоме на «машинах» сидит. В очередь на автомобили записывает. Говорят, и у нашего шефа «Москвич» не так просто взялся… Короче, понял? Ничего, что на «ты»?

— Ничего. Давно пора бы.

— Вот и я говорю! — Зампрокурора явно обрадовался. — А то уж сколько в одном учреждении — а все «выкаем». Непривычно даже… Так вот, за Бобрикова из райкома просили.

Кто бы сомневался! С чего бы Христофоров забегал?

— Просили, но по секрету тебе скажу: не очень. Не сам «первый» и даже не «второй»… — Щербакин стряхнул пепел в дешевую пепельницу. — И все же райком есть райком, сам понимаешь. Надо оказать уважение. Потому… коли улики убойные — так и черт-то с ним, с Бобриковым, я все подпишу, в суд оправим. Но ежели есть сомнения… Ты, Владимир Андреевич, не торопись, я мешать не буду.