Жена сердито посмотрела на него.

– Ты думаешь! Думаешь! – крикнула она. – На кой черт нам сейчас думать! Молиться надо!

– А все остальные, по-твоему, не молятся? – спросил Траффорд. – В каждой комнате этого дома люди возносят молитвы Богу – между прочим, тому самому, который, по их убеждению, и обрушил на них эту напасть.

Чантория расплакалась в бессильной панике.

– Надо что-то делать! – твердила она. – Помоги мне законопатить окна… или пойди купи лаванды, или хотя бы просто заткнись и почитай какое-нибудь свое идиотское руководство! Не знаю что… но не сидеть же сложа руки! Нельзя позволить ей умереть.

– Я думаю, она не умрет, – ответил Траффорд. – Понимаешь, Чантория, я уже кое-что сделал.

Чантория взглянула на него, и в ее глазах промелькнула надежда.

– Ты что, все-таки…

– Да. Я сделал Кейтлин прививки.

Через считанные часы рыданиями наполнился весь дом: недуг скашивал одного ребенка за другим, и одна мать за другой предавались отчаянию. Малыши, которые уже умели ходить, и дети постарше еще кое-как сопротивлялись, но всем самым маленьким скоро стало очень худо. Всем – за исключением Мармеладки Кейтлин.

По всему району, в сотнях квартир каждого дома матери беспомощно смотрели, как глазки у их детей все сильнее краснеют, а дышать им становится все труднее. Пока симптомы были похожи на симптомы обычной простуды или гриппа, какая-то надежда у взрослых еще теплилась – пусть и слабая, но все же. Каждый родитель старался убедить себя, что его ребенок всего лишь простудился и чудесным образом избежит участи многочисленных жертв страшной бойни, учиненной высшими силами в их уголке города. Но когда появлялась сыпь, люди уже понимали в глубине души, что надежды нет и все, что им остается, – это молитва. Сыпь начиналась около ушек и расползалась по всему телу – пятнышки росли и множились, покуда не сливались в один сплошной покров, высасывающий жизнь из зараженных младенцев по мере того, как температура у них поднималась все выше и выше. Увидев сыпь, матери переставали плакать, и в квартирах воцарялось глубокое, скорбное молчание. Родители сидели около кроваток и обреченно ждали неминуемого конца. Эпидемия была настолько внезапной и свирепой, что почти все дети захворали одновременно, а потому и боль утраты у матерей тоже оказалась синхронизированной. В День Смерти, как назывались подобные дни, весь район погрузился в тяжкую, жуткую тишину: его обитатели скорбели по едва народившемуся поколению, стертому с лица земли буквально в течение суток.

Когда чиновники из отдела здравоохранения наконец сняли карантин – это произошло через месяц после начала эпидемии, – в Башнях Вдохновения не осталось в живых ни одного ребенка младше года.

Ни одного – за исключением Мармеладки Кейтлин.

Бич Божий не тронул Кейтлин, и она пребывала в счастливом неведении о разразившейся рядом трагедии, беззаботно играя своими погремушками, покуда из здания то и дело выносили маленькие гробики.

Чудесное спасение Кейтлин заметно повлияло на Чанторию. Месяц, проведенный ими в заточении, когда самый воздух вокруг них словно звенел от невысказанных жалоб страдающих младенцев, произвел в ней глубокую перемену. Долгие бессонные ночи у кроватки Кейтлин, когда она едва смела надеяться, что еретический поступок Траффорда спасет ее дочь, тоже оставили в душе Чантории свой след. Она стала довольно рассеянной и – к удивлению Траффорда, хорошо помнящего, благодаря чему уцелела их дочь, – гораздо более религиозной.

Когда разразилась эпидемия, до окончательного оформления их развода оставались считанные дни. Но процесс был заморожен на весь срок карантина, а потом выяснилось, что Чантория передумала. Теперь она хотела помириться.