|
Душа? Моя душа освободилась от оков бренной плоти и лепи, чтобы обрести покой. Нет, не так, не «чтобы»! Падение — это полет. Полет — это покой. Это и есть покой. Я обрел последнее, окончательное, то, к чему мы стремимся всю жизнь. Стремимся, не осознавая… Но что-то было не так. Покой должен быть всеобъемлющим? А я видел собственную руку сквозь paдужную поверхность воронки, которая, играя, медленно проплывала вокруг меня — маленькой точки. Проплывала калейдоскопом цветных пятен и засасывала мою душу. Но я видел набухшие вены на тыльной стороне ладони, видел пальцы, сведенные судорогой, видел рукав грязного заношенного комбинезона, я видел исцарапанный стальной корпус ПДА, в окошке которого разверзлось ненасытное жерло Зоны. Мир, материальный мир пробивался сквозь зов духа. Я не мог отдаться полету целиком, потому что манящей картине не хватало каких-то штрихов. Не знаю, сколько продолжалось падение, но я мало-помалу стал выбираться из влекущего меня потока. Нет, отвести взгляда не получилось, но у меня вышло закрыть глаза — и я тут же словно вывалился из ниоткуда. Все тело болело, одеревеневшие мышцы не могли удержать равновесия, глаза жгло под судорожно стиснутыми веками… потом меня сильно ударило в бок и по сведенной руке. Я упал в мягкую кучу кровавых ошметков, стукнулся о жесткую решетку надтреснутых ребер какой-то твари. Не знаю, сколько я провалялся среди дохлятины — скорей всего недолго. Кажется, сознания не терял, но не стану утверждать наверняка, потому что мое состояние не слишком отличалось от беспамятства. Если бы на поляну заявилась какая-нибудь тварь, вряд ли я сумел бы оказать ей сопротивление — мышцы одеревенели, я с трудом ощущал собственное положение в пространстве — где уж тут уследить за временем… Я лежал, Вандемейер с Костиком торчали на краю поляны, как статуи, неподвижные, окостенелые. Я упал так, что видеть их не мог, но в поле зрения оказалась тень Дитриха — она оставалась неподвижной. Из кустов, там, куда мы направлялись прежде, чем сработали КПК, донесся скрежет. Тяжёлый, металлический, именно такой звук и должен производить люк, закрывающий вход в старое заброшенное армейское убежище. Я постарался овладеть телом, но добился немногого — пальцы оставались деревянными. Правда, заболели мышцы рук и ног, мне это показалось хорошим признаком — судорога отпускает. Вдохновленный этой мыслью, я стал напрягать непослушную правую руку, сосредоточился на правой руке и постарался не думать о том, как больно шевелиться. Металлический скрежет завершился щелчком — и снова сделалось тихо. Прошла минута — должно быть, тот, кто открыл люк, оглядывался. Потом раздалось лязганье другой тональности — тумм… тумм… тумм… Мерно, неспешно. Шаги по металлической лестнице? Я старательно пытался пошевелить пальцами, успеть вернуть контроль над кистью, пока не объявился хозяин долины Костей. Тяжёлые шаги смолкли, теперь я слышал шорох и бряцанье. Пальцы как будто вернулись ко мне. Какая прекрасная встреча! Я прикинул, чем можно воспользоваться из снаряжения. «Гадюка» лежала поверх уродливого месива из крови и клочьев шерсти — перед моим лицом. Я пошевелил рукой, автомат вздрогнул — значит ремень все ещё обвивает предплечье. Раздался шорох листвы — тот, кто выбрался из люка, теперь продирался сквозь кусты. Кто-то большой и массивный, судя по тому, какой он производит шум. Повернуть голову я не мог, до того одеревенела шея. |
