|
Вандемейер, стоя на коленях, раскачивался и монотонно тянул что-то заунывное не по-русски, а Костик нахмурился, его ладонь легла на приклад «калаша», он потянул оружие из-за спины. Я швырнул в него наполовину опустошенной бутылкой, Костик пригнулся, а когда выпрямился — я уже наставил на него ствол «Гадюки». Чувствуя себя последней сволочью, я вдавил спусковой крючок, очередь полоснула Костика, развернула, он ударился головой о бетон, завалился набок, я пнул его в висок, голова дернулась, и он снова приложился затылком… обмяк… Я развернулся к коридору, пол ходил под ногами ходуном, меня шатало, глаза болели и слезились, но под уходящей в никуда вереницей тусклых плафонов мне почудилось движение. Я вскинул МР-5 и выпустил оставшиеся пули почти наугад. Дитрих прервал пение и потянул из кобуры пистолет… Не поднимая головы, развернул ПММ, направил дуло в собственный рот… Я сорвал автомат с плеча, шарахнул Вандемейера по склоненному затылку, ногой выбил пистолет. Оружие брякнуло о бетон, Дитрих, шурша комбинезоном, растянулся на полу. Я отшвырнул «Гадюку», которая сделалась невыносимо тяжелой, и, шатаясь, побрел по галерее. Тусклые огни светильников под потолком наплывали на меня издалека, а где-то в невероятной глубине рождались новые светящиеся точки и медленно-медленно тащились навстречу, чтобы обрести вид пыльных плафонов… Слезы стояли в глазах, я утирал их обеими руками, меня тошнило, звон в ушах то стихал, то поднимался снова. Наконец я увидел удаляющегося контролёра. Быстро перемещаться эти твари не умеют, и я догонял. Мы ползли, как две хромые улитки, однако я ковылял быстрей. Когда нас разделяло с полдесятка шагов, мутант понял, что не уйдет, и обернулся. Передо мной стояла мама. — Сыночка, родной… — прозвенел в голове знакомый голос. — Вот и свиделись, мамочка. — Я вытащил нож. — Знаешь, мам, а я уже совсем взрослый, и это вот, насчет встречи, это же моя песня! Это я для Николки придумал куплет: «Бродяга к Барьеру подходит, навстречу родимая мать…» Остроумно, да, ма? Да? Ещё шаг, ещё, я поднял руку с ножом. Меня тошнило — какая мерзкая водяра… Ох и гадость… Очертания женской фигуры потекли, на миг промелькнуло растерянное лицо Ларисы, потом возникла кассирша из поселкового отделения Сбербанка. Ещё шаг, ещё… — Здравствуйте, девочки! Кассирша вытянулась, раздалась в плечах — теперь это был Карый. — Молодец, Слепой, — хрипло буркнул Гоша, — отличная работа. Премиальные тебе, само собой… — Гоша, а я ведь тебя не люблю. Водка у тебя в «Звезде» отличная, не то что эта сивуха… но ты всё-таки гнида. Крутой, да? А знаешь, крутой, чего мне всегда хотелось? Вот чего! Я всадил нож Гоше в круглое налитое брюхо, рванул, вспарывая упругие дрожащие ткани, потащил лезвие вверх… Карый осел, размазался, контуры его фигуры потеряли форму, поплыли… мелькнула неприятная бледная рожа с высоченным лбом, надбровные доли четко очерчены, над ними топорщатся жидкие бесцветные волоски. Нож уперся во что-то твердое, мою руку залило теплым… и тут я больше не смог сдерживаться — меня отчаянно тошнило. Выпустив липкую рукоять ножа, я отвернулся от оседающего на пол мутанта, оперся обеими руками о стену, согнулся — и меня вырвало. |
