— Если ваши соседи честные люди, нам причитается восемьдесят шесть злотых и двадцать пять и две десятые гроша, — подвел итог мальчишка. — Десять процентов от найденного. Ну, две десятые, так и быть, можно простить.

— С чего это нам причитается? — возмутилась Тереска. — Это же Петрусь нашел, а не мы!

— Ну и что? А не мешало бы нас отблагодарить за переезд. А впрочем, я же не говорю, что судиться с ними буду, просто на всякий случай посчитал.

— Думаю, когда они сюда войдут и все это увидят, благодарность у них вмиг улетучится, — буркнул Зигмунт.

— Хотелось бы знать, когда ваш сосед вернется, — задумчиво произнесла Тереска. — Нам послезавтра в школу. Придется, наверное, по очереди ходить...

Развалившаяся в кресле Шпулька вдруг резко выпрямилась.

— Вы видели когда-нибудь законченную кретинку? — спросила она странным голосом.

Все дружно посмотрели на нее. Янушек для этого выполз на четвереньках из-за стола. Лицо девчонки выражало некую смесь глубокого огорчения и смущения, а щеки горели ярким румянцем.

— Как я понимаю, мы как раз имеем удовольствие ее видеть? — с огромным интересом спросил Зигмунт.

— Вот именно. Я только теперь вспомнила, что у соседки есть мать.

— Кукушка? — заинтересовался Янушек.

— Какая кукушка?

— Мать эта, спрашиваю, кукушка?

— Почему кукушка?

— Ну как же. Ведь ее здесь нет. Значит, она свою дочь бросила на произвол судьбы. Нормальные матери над своими детьми трясутся...

— И правда, в такую тяжелую минуту настоящая мать свою дочь не оставила бы. Шпулька замахала руками:

— Да какая кукушка, замолчите вы наконец! Она должна была или сюда приехать, или забрать внучат к себе, в деревню. Где-то под Груйцем. Через неделю. Я же вам говорила, что соседка на десять дней раньше рожать решила. Откуда ее мать могла знать? И вообще, к вашему сведению, кукушки не бросают, а подбрасывают своих детей кому-нибудь!

— Нечего за них заступаться! А вообще-то могла бы ей и сообщить.

Шпулька сразу замолчала и посмотрела на остальных с явным раскаянием и смущением.

— Могла бы. Да вот только сейчас о ней вспомнила. Вот я и спрашиваю, видели вы когда такую законченную кретинку?

Тереска осуждающе взглянула на подругу.

— А адрес этой соседкиной матери у тебя есть? — сурово спросила она.

Шпулька тяжело вздохнула и плюхнулась назад в кресло.

— Был, — призналась она. — Соседка дала, когда уезжала в больницу. То есть не уезжала, а скорая ее забирала. Дети, конечно, ревели, и я, как ты сама понимаешь, тут же его потеряла. То есть я листок с адресом спрятала так, чтобы легко было сразу найти.

Сказать тут было нечего.

— А вообще-то я эту мать видела, — с сожалением добавила Шпулька. — Она одна десятерых грузчиков заменит.

К Тереске вернулся дар речи.

— Ну и балда же ты! Шевелись давай! Пиши записку!

— Какую записку?

— Соседке. Меня же туда к ней не пустят. Пусть снова адрес дает. Отправим телеграмму, срочную. Завтра вечером эта мать будет здесь.

Шпулька обрела новые силы. На клочке оберточной бумаги она огрызком зеленого карандаша — единственной письменной принадлежности, которую удалось отыскать в детских игрушках — принялась царапать записку. По мере того как она писала, девчонка преображалась. Видимо, сама мысль, что наконец можно будет избавиться от Петруся и Марыськи, действовала на Шпульку самым живительным образом.

— Боюсь, она мало что поймет, — беспокоилась она. — Ты уж ей дома на нормальной бумаге допиши, а то у нее удар будет. А матери дай здешний адрес, чтобы знала, куда ехать. Я тут буду ждать. Если она до вечера не появится, честное слово, отведу обоих в милицию и брошу под дверью.