— До поры, Дунька, — вставил Еремей.

— Я отвезу девицу к своей сестре, — сказал Акиньшин, — а та переправит ее к кому-либо из надежных приятельниц. Дуняша в любой миг может потребоваться, чтобы опознать француза.

Узнав, как неизвестный подлец обошелся с Машиным выкупом, Акиньшин присвистнул:

— Говорил я тебе — им нужна была шумная история, чтобы вытянуть у кого-то другого большие деньги. Но и этими не побрезговали.

— Интересно, кому «им»?.. Слушай, а какие в этот мясоед должны быть свадьбы? — отвечал Андрей. — Кто бы мог составить список богатых невест, решившихся обрачиться?

— Тут нужна старая опытная сваха, которая все приданые наперечет знает, — сказал с улыбкой Акиньшин. — Прощай моя репутация! Велю Афанасию привести сваху и потребую у нее богатейшую в столице невесту. Может, за чарочкой наливки у свахи язык и развяжется.

Стали расспрашивать Дуняшку, куда могла уйти Маша — без денег, без драгоценностей. Горничная решительно утверждала, что искать жениха обиженная и перепуганная Маша не стала бы под страхом смертной казни, и перебрала имена нескольких пожилых родственниц.

Потом Акиньшин уехал с Дуняшкой, а Фофаня запросился в храм Божий.

— Возблагодарить, — сказал он. — Без этого нельзя. Чуть было Богу душу не отдал! А остался жив и даже здоров. Я всегда благодарю. Может, потому и жив еще.

— Я с тобой, — вдруг попросился Тимошка. — И мне помолиться надобно.

— Знаю я, о чем ты собрался молиться, — заметил Еремей. — Девка тебе приглянулась.

— Ее нарядить — она и барыню за пояс заткнет!

— Будет тебе, беги с Фофаней, — перебил его Еремей. — За меня, грешного, свечку поставь. Вот тебе полушка.

Когда они вернулись, Тимошка шепотом доложил Еремею: Фофаня в монастырском храме всех удивил истовой молитвой, исправно бил поклоны с явным стуком лба об пол, подпевал хору, ниже всех склонялся перед батюшкой с кадилом.

— Одно из двух: либо великий грешник, либо великий праведник, — сказал на это Еремей.

Ночью, когда Андрей заснул, дядька приполз в угол, где уже расположился на тюфячке «секретарь».

— Ты, Фофаня, человечишка никчемный, да своей затеей с бубенцом барину моему угодил, — прошептал Еремей, — и за то тебе от меня будет добро. Я тебе чулки и хорошие туфли куплю, и сапоги меховые, а ты нас не покидай, слышишь?

— Да уж не покину, — шепотом отвечал Фофаня. — Податься-то мне некуда…

* * *

Наутро Андрей велел дядьке счесть наличные деньги. Их оказалось не мало — можно снять отличную квартиру на самом Невском года этак на полтора. Но и не много — исходя из Андреева намерения исполнить секундантский долг. А во сколько влетит лечение — дядька с питомцем и помыслить боялись. Нужно было распродавать те дары, что покидали в очаковском лагере на ковер боевые товарищи, и Еремей, взяв несколько хороших ножей, поспешил туда, где заимел знакомцев, — в слободу Измайловского полка.

Андрей хотел было продиктовать Фофане записочку к доктору Граве, но обнаружилось, что новоявленный секретарь ничего не смыслит по-немецки, кроме тех необходимых слов, без которых и пластыря не купишь у аптекаря. Потом Фофаня читал журналы — его чтецкая манера довела бы до колик человека, расположенного посмеяться, а Андрей выстраивал в голове план поиска Маши.

Тимошка с Фофаниного голоса зазубрил адреса Машиной родни и, получив семьдесят копеек на извозчиков и подкуп дворников, отправился исполнять поручение.