|
– Извини, Никколо… Я сегодня что‑то плохо держусь на ногах.
Никколо Макиавелли не принимал в попойке такого живого участия, как два его приятеля, потому и его речь была не столь бессвязной, как у них:
– А ну, успокойтесь, вы оба! Мне надоели ваши вечные перебранки! Тереза тебе не по зубам, Франческо, только и всего! Вот уже десять лет как она столь же ласково привечает всех пьянчужек, которые пытаются ей докучать.
– Ты напрасно судишь о ней по внешности, – рассудительно заметил дородный паренек, согласно спискам флорентийских граждан носивший имя Пьеро Гвиччардини, но друзьями прозванный Чиччо. – На самом деле Тереза просто святая. Она ни за что на свете не пропустит утреннюю мессу.
– Особенно когда служит любезный ее сердцу мрачный монах! – вставил Веттори, поправляя длинную прядь светлых волос, которой он чрезвычайно гордился.
– Можете смеяться, но половина женщин в городе влюблены в Савонаролу! – лукаво улыбаясь, заключил Макиавелли. – Уж эти точно не мечтают о ваших ласках!
Веттори состроил гримасу и пробурчал тоном, не оставлявшим сомнений по поводу чувств, которые у него вызывал этот монах:
– Хотелось бы знать, что они в нем нашли! Он же никогда не прикасался к женщине и вряд ли прикоснется…
– Прекратите предаваться алчности и сладострастию! Молите Господа, ибо только Он может спасти нас! – прогремел Гвиччардини, подражая звучному голосу доминиканца, чем заслужил взрыв аплодисментов.
– Посвятите все силы Господу! Не растрачивайте их на жен ваших, а лучше доверьте своих супруг заботам Франческо Веттори, этого воплощения Сатаны, который только и мечтает, что о разврате, – вопил он, между тем как оба его спутника чуть не падали со стульев, корчась от смеха.
– Перестань, Чиччо! Не могу больше! У меня сейчас кишки лопнут от хохота! – умолял Веттори, держась за живот.
Без всякой жалости к внутренностям своего приятеля Гвиччардини заорал дурным голосом:
– Так сдохни же, Франческо! Ты сеешь семя нечестивости и порока в самом сердце нашего города! Это единственный конец, которого ты заслуживаешь!
Заметив неодобрение во взгляде стоявшей поодаль Терезы, он поспешно оборвал свое представление.
– Мне кажется, почтенный Савонарола нашел бы более милосердные слова, разве не так? – спросил Веттори, воспользовавшись наступившей тишиной.
– Сомневаюсь, – отозвался Макиавелли. – Он очень серьезно относится к своей роли посланника Господа. И готов смести с дороги всех, кто будет противиться его новому нравственному порядку.
– Пусть только уступит мне парочку девчонок, чтобы и мне было над кем потрудиться, и тогда проповедует все, что захочет, – заключил Веттори, голубые глаза которого светились неудовлетворенным вожделением.
Внезапно вспомнив, что тот так и не рассказал им о своем секрете, Гвиччардини торжественно заговорил:
– Напоминаю тебе, Никколо, что присутствующий здесь наш дорогой Франческо, без сомнения, величайший хвастун, какого когда‑либо носила тосканская земля, намерен сообщить нам важную новость. Будем надеяться, что хоть на этот раз она окажется правдой.
– И верно, не томи нас! Что за новость?
Театральным жестом Веттори попросил тишины, пару раз кашлянул, чтобы придать себе уверенности, и начал:
– Ладно, согласен. Так вот, как я вам только что говорил, двоюродный брат моей матери…
– Батиста! – прервал его толстяк.
– Заткнись, Чиччо! Дай ему сказать…
– Ну так вот, прошлой ночью Батиста со старым Торричелли были в карауле на мосту через Арно в северной части города. |