– Да ладно тебе, Аннализа, который час?

– Полвосьмого, Чиччо. Ну‑ка вставай!

– Не время еще выгонять христианина на улицу… Спокойной ночи…

И, словно появление девушки было лишь частью эротических грез, пухлое тело Гвиччардини медленно перекатилось к стене, противоположной окну, туда, где еще оставалась возможность укрыться от зловредного света. Он что‑то пробурчал, прежде чем снова погрузиться в сон, а девушка осталась стоять, глядя на него с недоумением.

Озорная улыбка появилась на ее губах, когда она заметила на круглом столике, между грязной тряпкой и свечным огарком, старый кувшин, полный застоявшейся воды. Не раздумывая, она схватила его и опрокинула на голову юноши, чьи грезы в один миг обернулись кошмаром.

Он проворчал в адрес своей мучительницы:

– Что вам угодно, синьорина? Если поцелуй, так приходите завтра. Сегодня у меня не слишком свежее дыхание.

– И не мечтай, Чиччо. Свои ласки я лучше приберегу для молодых людей, которые хоть немного следят за чистотой.

– А раз тебя не прельщает мое необычайно соблазнительное тело, что же ты тут делаешь?

– Меня прислала Тереза. Вчера ты пообещал ей быть на мессе.

– Ты, наверное, меня с кем‑то путаешь. Что мне делать на мессе? Вот уже много лет, как моей ноги там не было.

– Ты ей сказал, что хочешь послушать проповедь Савонаролы.

– Да плевать мне на этого паршивого монаха. Я хочу спать, и все тут!

– А Тереза говорит, ты весь вечер орал, что обаяние Савонаролы – я повторяю твои собственные слова – «похоже на вульгарную мужскую силу низкопробного сутенера» в сравнении с твоей утонченностью. Нечего сказать, ты был в ударе!

– О Господи! Я так накачался, что ничего не помню. В таких случаях все должно быть немедленно забыто.

– Как жаль, что ты не помнишь своих подвигов! А ведь Тереза выгнала метлой тебя и Никколо, застав вас, когда вы мочились на стену ее трактира.

– Этой мегере не хватает чувства юмора. В конце концов, мы просто вернули ей то, что у нее выпили. Отстань от меня, я спать хочу! Если я стану просыпаться ни свет ни заря, какой же из меня получится первый в городе гуляка!

– Все, хватит! Быстро вставай! – потребовала Аннализа, которую все больше выводил из себя развалившийся перед ней толстяк.

Тон девушки не допускал возражений, и Гвиччардини понял, что выспаться ему не дадут. Он неохотно поднялся и наспех натянул на себя что попало из валявшейся на полу одежды.

– Все, я готов.

Аннализа брезгливо поморщилась, в чем Гвиччардини усмотрел скрытый комплимент, и молодые люди поспешили к собору Санта‑Мария дель Фьоре. Запыхавшись, они подоспели всего за несколько минут до начала мессы. Терезу нашли без труда: едва завидев их, она помахала им рукой. Она заняла для них места рядом с собой у центрального прохода, как раз напротив кафедры, с которой проповедовал Савонарола.

– Бесподобно, – пожаловался Гвиччардини, опускаясь на сиденье рядом с ней. – Можно будет рассмотреть твоего монаха во всех подробностях.

– Замолчи сейчас же! И не забудь: как только кончится месса, я тебя жду в трактире с ведром и губкой – будешь отмывать стену, которую ты загадил вчера вечером.

Гвиччардини не осмелился возражать. Он лишь вздохнул, разглядывая свои грязные сапоги.

Процессия показалась в тот миг, когда колокола пробили восемь часов. Сотня детишек в веночках из боярышника, продрогших в тонких девственно‑белых одеждах для первого причастия, вошли в церковь, неся свечи. За ними следовали сорок монахов из монастыря Сан‑Марко в черно‑белых сутанах ордена доминиканцев, распевая гимн «Salvum me fac, Domine», который подхватил хор верующих, заполнивших собор.