Комната достигала около сорока метров в длину и заканчивалась стеной, украшенной фреской. С каждой стороны от центрального прохода стояли широкие пюпитры, на которых еще было разложено несколько старинных пергаментов. Сотни книг, аккуратно расставленных на полках из ценных пород дерева, покрывали обе боковые стены.

Уверенный в том, что ему предстояло сделать, убийца пошел по центральному проходу и остановился у очередной дверцы, такой низкой, что пройти в нее можно было чуть ли не согнувшись. Он безуспешно попытался повернуть ручку. После недолгого размышления он, стараясь не шуметь, надавил плечом на дверь. Верхняя дверная петля поддалась почти сразу. Он продолжал нажимать, пока она не соскочила, а следом за ней – и нижняя.

Он приподнял дверь и бесшумно положил ее на пол. Благодаря маленькому росту ему удалось пройти под мраморной притолокой, даже не пригнувшись. Он проник в чулан, где стены были заставлены книгами до самого потолка. Не теряя времени, направился к полке, проходящей по середине стены, провел пальцем по корешкам, вынул грубо переплетенный манускрипт и спрятал его под камзолом.

Вернувшись тем же путем, он пересек галерею и исчез в ночи.

4

На следующий день солнце встало рано. Слишком рано для тех, кто всю ночь напролет, до самого рассвета, наливался вином, как Пьеро Гвиччардини, спавший сном праведника, вольготно развалившись на кровати в домике, который снимал для него отец на Виа ди Сан‑Дона.

Погрузившись в сладостные эротические сны, он не слышал, как в дом постучали, и не проснулся, когда скрипнула открывшаяся дверь. Прислушиваясь к густому храпу, неизвестный добрался до порога комнаты, в которой заснул юноша.

Жуткий беспорядок царил в том, что Гвиччардини высокопарно именовал «кабинетом для занятий», в действительности представлявшим собой тесную комнатку, заваленную немыслимым хламом. Создавалось впечатление, что ее основную часть – книжные полки – с каким‑то тупым упорством использовали не по назначению, судя по немногим книгам, которым с трудом находилось место среди объедков и перепачканных чернилами пергаментов.

Гвиччардини не солгал, заверив отца, обеспокоенного несерьезным отношением сына к учебе, что почти не выходит из кабинета. Именно здесь он отсыпался до середины дня всякий раз, когда бывал слишком пьян, чтобы решиться преодолеть пять грозных ступенек, ведущих в его спальню. И здесь он сочинял непристойные песенки, которые прославили его во всех кабаках города.

Вероятно, затем, чтобы скрыть толстый слой грязи, придававший ровный серый цвет полу, он всюду разбросал залитую вином одежду, которую носил накануне. Все его знакомые давно поняли, что слово «опрятность» не входит в его лексикон. Отчаявшись что‑либо изменить, его мать взяла за правило ходить в церковь Санта‑Феличита и ставить свечку перед алтарем, посвященным святой Рите, покровительнице безнадежных дел.

Несмотря на ее ежедневные мольбы о божественном посредничестве, сын так до сих пор и не открыл для себя, что вода годна не только на то, чтобы разбавлять дешевое вино, слишком прокисшее и не пригодное для употребления в чистом виде.

Гостья задержалась на пороге, брезгливо озирая заросшую грязью комнату: она опасалась подцепить какую‑нибудь хворь, едва ступив в этот свинарник. Собравшись с духом, она глубоко вздохнула и задержала дыхание. Не глядя себе под ноги, направилась к окну, которое, похоже, не открывалось уже не одну неделю.

Решительным движением она распахнула деревянные ставни. Чистый воздух ворвался в комнату одновременно с лучами солнца. Такое двойное вторжение оказалось слишком тяжким ударом для Гвиччардини, и он мгновенно проснулся.

– Черт! Кто это задумал прикончить меня столь варварским способом?

– Поднимайся, жирный лентяй! – бросила ему стоявшая перед ним девушка.