Поэтому Ручеллаи никогда не упускал случая исподтишка нанести гонфалоньеру удар ниже пояса. И такая прекрасная возможность, появившаяся у него впервые за долгое время, вызвала на его высохших губах хищную усмешку. Его тело вдруг чудесным образом преобразилось, словно его потянули за невидимую нить: сгорбленная спина распрямилась, плечи стали шире, скрюченные пальцы отпустили подлокотники кресла. Усталый старик в один миг превратился в яростного бойца, никогда не уступавшего врагу ни пяди своей земли.

Одновременно его лицо разгладилось, налившись силой, какую трудно было в нем заподозрить. В зале Совета раздался его голос, неожиданно мощный для такого тщедушного тела:

– Удивительно, Эччеленца, что вы так легко отказались от предложения короля Франции. Французы уже так давно наши союзники, что мне представляется неосторожным все менять из‑за какой‑то прихоти. Нам надо выбрать, на чьей мы стороне, а затягивать это решение означает с каждым днем сокращать наши возможности для маневра.

Его серые глаза не отрываясь смотрели в глаза гонфалоньера, который понял, что ему следует как можно быстрее выбраться из ловушки, в которую его загоняет старый недруг. А тот, не давая ему ответить, продолжал:

– Французы исходят из того, что у нас нет войска, достойного так называться. Что бы вы тут ни говорили, никто не сомневается в истинности их заключения. Они знают, что мы вынуждены вести переговоры; вопрос только во времени. Чем дольше мы будем тянуть, тем более тяжелыми для нас окажутся их условия.

Искушенный в политических битвах Ручеллаи знал, что формально его доводы неопровержимы и, несомненно, будут одобрены большинством членов Совета. Только Савонарола и его сторонники были до конца убеждены в необходимости расторгнуть союз. Кое‑кто из присутствующих согласно кивал, остальные предпочитали дождаться ответа гонфалоньера, прежде чем высказаться самим.

Макиавелли зевнул от скуки. Этот спор возобновлялся всякий раз, как представлялся случай поставить гонфалоньера в затруднительное положение. Обычно Содерини отбивал выпады без особого для себя ущерба. И все же канцлер‑секретарю было интересно, как он выкрутится на этот раз.

Содерини понял, что если он тотчас же не опровергнет рассуждения Ручеллаи, ему будет сложно выиграть спор. С раздраженным видом он возразил:

– Довольно, Ручеллаи! Вот уже тридцать лет вы пользуетесь одними и теми же пустыми доводами. Еще во времена правления Медичи вы убеждали всех, что они не в состоянии обеспечить независимость города…

– И им удалось его отстоять только благодаря тому, что они никогда не отдалялись от Франции. Вся беда в том, Эччеленца, что вы не в состоянии обеспечить нашу защиту перед лицом угрозы, исходящей из наших собственных стен.

– Что вы этим хотите сказать? – спросил Содерини, хотя прекрасно знал, куда клонит Ручеллаи.

– Ходят слухи, что в последнее время волны Арно приносят больше трупов, чем лодок…

Ручеллаи на миг умолк, чтобы насладиться изумлением собравшихся. Довольный произведенным впечатлением, он постарался развить свое преимущество. Теперь, когда рыба попалась на крючок, он не видел, что бы помешало ему вытащить ее из воды.

– Мне сказали, что вчера из Арно выловили очень странный сверток. Это правда, гонфалоньер?

Ручеллаи подчеркнул название должности своего противника, чье лицо исказилось от сдерживаемого гнева.

– Вы правы, – признал Содерини. – Нет причин скрывать от Совета то, что произошло. Я и сам намеревался затронуть эту тему. Было бы чудом, если бы в нашем добропорядочном городе, столь падком на слухи и сплетни, не просочились сведения…

С невозмутимым видом он рассказал о том, что произошло накануне, постаравшись при описании трупа не упустить ни единой подробности.