|
Они там, на полке, в банке. А вот глаза я не нашел.
Врач указал на сосуд, полный красноватой жидкости, в которой плавали ошметки плоти.
– После этого смерть Треви была мгновенной. Он разом истек кровью. Она здесь, на полу, на стенах, в общем, везде…
– Должно быть, он мучился, как грешник в аду. И никто ничего не слышал?
– Вот это как раз самое интересное в его убийстве, Эччеленца. Идемте покажу!
Гонфалоньер боязливо подошел к трупу, стараясь не наступать на лужи еще не свернувшейся крови. Корбинелли вынул носовой платок, обмакнул его в ведро с водой, которое стояло у его ног, и провел им по шее убитого.
– Я задавал себе тот же вопрос, так как во рту не было кляпа. Но я догадался не сразу.
– Что я должен увидеть? Эти два маленьких пореза?
– Ему перерезали голосовые связки. Еще живому, разумеется. Боль должна быть невыносимой. Можете представить себе, как трудно проделать такое с живым человеком… Я не уверен, что мне бы это удалось даже с трупом. В общем, убийца действовал блестяще, если позволительно так отозваться о его искусстве.
Эти подробности вызвали у гонфалоньера такой приступ тошноты, что он поспешно выскочил из лавки. Руберто Малатеста с несколькими солдатами ждал его снаружи. Содерини знаком подозвал его.
– Ты туда не пойдешь?
– Ну уж нет! Я взглянул издалека, и с меня довольно. У меня не такая выдержка, как у Корбинелли. Он любит кровь, а я не прочь ее пролить. Но это совершенно разные вещи.
– Насколько я понимаю, ты в силлогизмах предпочитаешь посылку, а он вывод.
Прекрасно зная чувства, которые его подручный питал к врачу, Содерини не стал развивать эту тему.
– Что ты обо всем этом думаешь?
– Ума не приложу, Эччеленца. В этих убийствах нет никакой последовательности. И совершаются они по‑разному. Единственное, что в них общего, – то, что у всех жертв выколоты глаза.
– Ты видишь связь между жертвами?
– По поводу первых двух я провел очень тщательное расследование. Эти люди не были знакомы. А что касается бакалейщика, то дель Гарбо и Корсоли, может, и заходили в его лавку, как и все, но нет никаких доказательств, что помимо этого их что‑то связывало.
– Почему же тогда их так зверски убили?
– Я пришел к тому же выводу, что и Корбинелли. Важно не само убийство, а то, как оно обставлено.
– Да, убийца делает из своих преступлений зрелище. Он хочет, чтобы мы знали о его существовании, и…
В конце улицы показалась долговязая фигура Томмазо Валори.
– Чтобы довершить картину ужасов, нам не хватало только этого болвана… – прошептал Содерини.
Правая рука Савонаролы выступал во главе десятка подростков, старшему из которых было не больше пятнадцати лет. Юнцы шли парами и распевали мрачную молитву. Лица у всех были строгие и замкнутые, словно они и думать забыли о ребяческой беспечности.
Несколькими годами раньше, когда его религиозное движение только набирало силу, Савонарола чутьем понял, что самый верный способ улучшить нравы отцов – начать исправлять нравы их сыновей. И он стал устраивать для детей веселые пиршества, но праздничное настроение первых дней быстро стало более серьезным. Песни и смех сменились молитвами и религиозными обрядами.
Руководил этими переменами Томмазо Валори, превратив толпу подростков в неистовых стражей порядка, всегда готовых расправиться с теми, чьи заблуждения, как он думал, стали главной причиной несчастий, обрушившихся на Флоренцию. Беда пьянице или игроку, который попадал в лапы его юным божьим воинам, когда они рыскали по улицам с увесистыми дубинками в руках…
– Я прикажу моим людям прогнать их, Эччеленца?
– Лучше не надо. |