— Подумать только, какая высокая патетика! — неожиданно вклинилась в разговор Надежда. — И что ты полощешь мозги ребёнку? Рана, боль, осознание… Какая боль? Какое осознание? Всё намного проще и банальнее: кто-то должен был стирать твои носки и гладить брюки, только и всего. Просидев месяц на яичнице и пельменях, ты сообразил, что домашнее хозяйство не для тебя, и нашёл новую дурочку, помоложе и понаивнее.

— Лизе было двадцать семь, — тихо произнёс Тополь.

— Дурой можно остаться и в пятьдесят, — отрезала Надежда.

— Почему ты от неё ушёл? — спросил Семён.

— Она меня тоже выгнала, — горько улыбнулся Леонид.

— За что?

— Да как-то… — он смущённо развёл руками. — Я даже не смогу объяснить, почему так вышло. Сначала происходили какие-то глупые несостыковки, мелочи, на которые ни я, ни она не обращали внимания, а потом всё перепуталось настолько, что разобраться во всём этом ни у одного из нас недостало сил. В один прекрасный день она предложила мне собрать вещи и уйти.

— И ты ушёл?

— И я ушёл, — согласно кивнул Тополь.

— Вот просто так, взял и ушёл?

— Да. Собрал вещи и ушёл.

— Сколько было твоей дочке?

— Алине? Чуть больше месяца.

— Сильно же ты допёк свою бедную Лизу, чтобы она решилась тебя турнуть, оставаясь с грудным ребёнком на руках, — едко заметила Надежда. — Хотя я могу её понять. Лучше быть одной, чем с таким довеском, как ты.

— А третья, Катя, она что, тоже тебя прогнала? — Семён с любопытством посмотрел на отца.

— Нет, от Кати я ушёл сам.

— Что так? Не стал дожидаться, когда дадут коленом под зад? — не удержалась Надежда.

— Нет. — Леонид снова вздохнул. — Дело не в том, кто кого выставил за дверь, а в том, что я нашёл силы признаться самому себе, что совершил очередную ошибку.

— Как у тебя всё просто получается, как в школьном диктанте, просто не жизнь, а какая-то работа над ошибками, — с презрением произнесла Надежда. — Одна ошибка, вторая, третья. И сколько ошибок у тебя прыгает по лавкам, просит кушать и знает о существовании папы только по фотографиям?

— Не надо так, Надя… — на лице Тополя появилась болезненная гримаса. — Сильнее, чем я, меня никто уже не осудит. Из-за своей глупой гордыни я вычеркнул из жизни целых пятнадцать лет, и мне уже никто их не вернёт. Если бы я тогда смог перешагнуть через себя… — Леонид замолчал.

— Ну ты и енот-полоскун! — неожиданно взорвалась Надежда. — Что в тридцать, что в сорок пять — ничего не меняется, одни красивые слова. Какие же мы, бабы, дуры! Женясь, мужики мечтают только о том, чтобы всё оставалось так, как есть, навсегда. А мы чего-то ждём, на что-то надеемся. Вот пройдёт время, и всё станет по-другому. Чушь! Бред сивой кобылы! Ничего лучше не становится, день ото дня становится только хуже, а мы всё терпим, и терпим, и тянем свою лямку, как ломовые лошади, до конца. Молодец твоя Катя. Поставила на ноги ребёнка, выжала тебя, как морковку, а потом отправила на все четыре стороны. Из нас троих она оказалась самой умной. И когда она тебя выкинула за дверь? Неделю назад? Две? — Губы Надежды презрительно искривились.

— Это имеет какое-то значение? — попытался уйти от ответа Тополь.

— Самое прямое! Если я правильно поняла, ты опух от воздержания и диеты и принялся за новые поиски домработницы.