— Самое прямое! Если я правильно поняла, ты опух от воздержания и диеты и принялся за новые поиски домработницы.

— Как ты можешь? — лицо Тополя вспыхнуло.

— Это ты мне?! — Надежда хищно прищурилась. Она хотела добавить что-то ещё, но её неожиданно перебил Семён.

— А можно я скажу тост?

— Конечно, сынок, — торопливо ответил Леонид и с благодарностью взглянул на сына.

— Ну что ж, Леонид Семёнович Тополь, — Семён поднял фужер и впервые за всё это время посмотрел отцу прямо в глаза. — Вот мы с тобой и познакомились. Не знаю, хорошо это или плохо, но когда-нибудь, раньше или позже, это должно было произойти. За последние пятнадцать минут я узнал о тебе больше, чем за предыдущие пятнадцать лет, и хочу сказать тебе вот что… — собираясь с мыслями, Семён сделал паузу. — Ты страшный человек, отец. — От слов сына Леонид вздрогнул, как от удара плетью. — Калеча одну жизнь за другой, все эти годы ты шёл по головам любивших тебя женщин, разбивая их судьбы и считая это в порядке вещей. Прислушиваясь к своим желаниям, ты искал, где тебе будет лучше, и ни боль, ни отчаяние, ни слёзы этих людей тебя абсолютно не трогали.

— Это неправда, — с болью прошептал Тополь.

— Правда. И ты об этом знаешь даже лучше, чем я, — спокойно возразил Семён. — Пятнадцать лет назад ты отделался от нас с мамой как от балласта, и теперь ты пришёл к нам, чтобы хоть как-то устроить свою жизнь.

— Неужели за ошибку, совершённую полтора десятилетия назад, мне не будет прощения никогда? — губы Тополя жалко дрогнули. — За то, что я сделал, поверь мне, сынок, я расплатился уже сполна. Я не знаю, поймёшь ли ты меня, но тогда мной руководило какое-то странное чувство. Конечно, это глупо, но мне тогда казалось, что у меня за спиной вдруг выросли крылья. Я думал, что смогу начать всё с нуля, с чистого листа, а получилось, что начал я с минуса, а вместо крыльев у меня за спиной снова оказалась неподъёмная ноша, только ещё тяжелее, чем прежняя. Несмотря на свои тридцать, я был по-детски наивным, я считал, что теперь жизнь расстелется передо мной красной ковровой дорожкой и станет одним большим праздником. Но вышло иначе. — Он криво усмехнулся. — Первые два месяца я жил как король, с меня сдували пылинки и смотрели в рот, прислушиваясь к каждому моему слову. А потом начинали закручивать гайки, да так, что кости захрустели. И вот тогда я впервые понял, что лучше, чем в родном доме, где тебя ждут и любят таким, какой ты есть, нигде не может быть. Я понял, что потерял родных и любимых людей, не приобретя взамен абсолютно ничего…

— Давай не будем играть красивыми словами. Где была твоя любовь, когда ты, словно грушу, отращивал свою драгоценную гордыню? Что делала твоя любовь, когда мать горбатилась на трёх работах, чтобы нам не остаться без куска хлеба?

— Я этого не знал…

— А что бы изменилось, если бы ты вдруг узнал? Только не нужно уверять, что ты бы всё бросил и примчался к нам на помощь. Я всё знаю. Знаю о том, каким способом ты заставил мать подписать отказ от алиментов, как ты смеялся ей в лицо и от щедрости душевной не жалел для родного сына копеечной монеты! — Неожиданно Семён резко дёрнул воротник рубашки, и верхняя пуговица, отскочив, покатилась по полу. — Смотри! Неужели не узнаёшь?!

Подцепив пальцем тонкую серебряную цепочку, висевшую на шее, Семён достал из-за пазухи небольшой медальончик, наклонился через стол и поднёс начищенную копейку с просверленной дырочкой к глазам отца.

— Много лет мне хотелось высказать тебе в лицо всё, что я о тебе думаю, и вот наконец-то этот день настал.