Во дворе встретилась Гореславе Миланья. Шла она с полным кувшином молока.

— Дома ли Хват Добрынич?

— Дома. Лавку починяет.

— Один он?

— Один. Белёна Игнатьевна к корове в поле пошла, а Добрыня Всеславич с старшим сыном у князя плотничают.

Подождала Наумовна, пока чернавка молоко в клеть отнесёт, и в избу поднялась.

Парень с усердием делом своим занимался, не заметил, как девка вошла.

— Осерчал ты на меня, Хват Добрынич, разговаривать со мной не желаешь. Из-за Изяслава ли?

— Не за что мне на тебя сердиться, просто не хочу битым ходить.

— Коли Егор был бы на твоём месте, славно бы кулаки поразмял.

— Силён он да ещё князевой сестры сын.

— Испугался ты, что ли? Не гоже парню бояться. Прощения у тебя прошу за Изяславовы дела. Глуп он да и злился напрасно.

— Помирилась с ним?

— Нет. Не прощу я его.

Гореслава к печи подошла и угли в ней помешала.

— Мать велела передать тебе, чтоб с Миланьей к Светославе Третьковне сходила, а опосля отнесла б старостиной дочери отвар, что чернавка с утра приготовила.

— Светослава Третьяковна в посаде живёт?

— Там; Миланья дом знает.

Чернавка в избу вошла, бочком вдоль стены прошла.

— Идите, что ль. Да не забудьте, что два платка она просила козьих.

Миланья в сени вышла, там спутницу свою дожидалась. Наумовна вслед за ней вышла, но на пороге остановилась.

— Простил ли ты меня, Хват Добрынич?

— Простил.

— Друг ты мне снова?

— Друг.

С радостью на сердце шла Гореслава к Светославе Третьяковне, теперь у неё одна беда была — болезнь Эльги.

Светослава Третьяковна была женой одного из черенских гостей и приходилась роднёй Добрыне Всеславичу — бабка её была сестриной меньшицы плотничьего деда, поэтому только у неё Белёна Игнатьевна и брала товары разные почти за бесценок.

10

Пожелтевшие принесли с собой месяц листопад. Берёзы-красавицы в разноцветных уборах стояли вдоль Быстрой. Девки, аукаясь, грибочки в ернике собирали. Несколько дней стояла година, редкая для осени; Нево ненадолго успокоилось перед лютым груднем; последние мореходы заводили свои ладьи в Черен.

Гореслава работала без устали, помогала Белёне Игнатьевне сушить хозяйские жупаны да голицы на низком осеннем солнышке. В тот день погожий несла она к Тёмной старую доху Егора Добрынича.

Как множество гривен поблёскивали на солнце листья кустарников, нежно трепетали на ветру сухие былинки.

Хорошо было на сердце у Наумовны, словно Даждьбог щитом своим осветил. Гореслава всегда привечала Бога солнца более других и поэтому не снимала никогда с пояса оберег-уточку с конской головой. Бог её, видно, тоже осеннему солнышку радовался: всё сегодня у девки в руках спорилось.

Шла Гореслава мимо поля, шла да на лес посматривала. Уж заждался её батюшка-леший, корит непутёвую за то, что долго в гости не заходила. Да, в родном печище Добромира давно уж послала бы её с незамужней Ярославой в лес по грибы-ягоды. Набрала бы девка полный кузовок, а опосля зерно бы в муку перемолола. Ничего, дедушка Леший, приду я к тебе в гости, принесу с собой гостинец.

У реки она Эльгу повстречала. Бледная она была, одни глаза на лице и остались. Рядом с ней, подложив на камень старый мужнину вотолу, сидела Всезвана Первяковна и бельё стирала.

— В избе бы постирала, да Зарница теперь там из-за всех кутов пыль метёт, — улыбнулась старостина жена, Наумовну заметив. — Ох, и холодна нынче вода!

— В конце листопада холодней будет, — тихо заметила Эльга, — такая, как в Норэгре.