— Ты всё так же в тот край спешишь, — Наумовна отложила в сторону доху и на руки подула — больно вода в реке холодна была.

— Нет, здесь я останусь. Не отпустит меня матушка, а батюшку не воротишь. В Черене родилась, тут мне и жизнь прожить.

— Шла бы ты домой, лапонька моя, — Всезвана Первяковна на дочь беспокойно посмотрела. — Только-только со двора; как бы снова в объятья лихорадок не попала.

— Хорошо, матушка, — Эльга отошла немного от реки, поплотнее свиту запахнула. — Долго ли тебе ещё работать?

— Нет, рукав один остался.

— Подожду я тебя, вместе пойдём.

… Шелестели листья под ногами; ветер жалобно, словно дитя малое, между деревьев плакал.

— Не люблю я листопад, — Эльга развязала пояс; свита по ногам забила. — Грустно мне становится, когда ветер воет.

— А мне для печали в печище времени не хватало: в поле я работала да в избе домостройничала.

— Нет, никогда я так не работала. Чернавка у нас одна была, Таланой звали. Вот она с зари до заката солнышка трудилась.

— Где ж она теперь?

— Сбежала. Слышала я, к свеям опять попала.

— Видела я в Черене много иноземных гостей; были среди них и те, кто свеями себя называли, но не слышала доселе, чтоб к ним кто из родного дома бежал.

— Не сама ж она к ним пришла, по глупости своей ушла со двора, а от глупости добра не жди. Продали они Талану какому-нибудь словенину или же к себе, в страну свейскую увезли.

Эльга вдруг замолчала; Гореслава её расспрашивать о чернавке больше не стала.

В доме плотника засела Наумовна за прялку, шерсть чесала, нить плела и думала о родном печище. Скоро грудень придёт, принесёт с собой Саврасую и кузнеца, что по замёршей дороге отвезёт к родным.

Летел листопад; словно листья с деревьев пролетали дни.

Наумовна вместе с Миланьей в лес по грибы-ягоды ходила тропинкой, что вдоль берега Нева бежала; и не боязно было им взбираться и спускаться по камням. Всё верно баяли люди: есть земля, где камней больше, чем травы, а сосны величаво смотрят вниз на воду.

Как-то раз довелось им увидеть, домой возвращаясь, как по берегу княжья гридня прочь от Черена уезжала. Ладно бежали холёные кони, поблёскивая мокрыми от росы спинами; молодцы горделиво в сёдлах сидели, а кто-то из них на гудке играл. И было их около дюжины.

— Кто-то дань не заплатил, — прошептала Миланья. Она щекой к шершавой сосенке прислонилась и тоскливым взглядом кметей провожала. И показалось тогда Наумовне, что остановился на мгновенье рыжий конь, и русый кметь поднял голову, посмотрел на неё. Но быстро скрылись за поворотом вершники, а Нево топот конских копыт заглушило.

Девки осторожно по тропинке спускались с полными кузовками к дороге, дождями размытой.

Над водой птицы кружили белые, крикливые, мореходов приветствовали

Гореслава на минутку замерла на середине тропы, чтобы посмотреть на Нево. Она увидела вдалеке полосатый парус, быстро к берегу приближавшийся.

— Снеккар, — объяснила Миланья. — На них гости заморские приплывают.

Полосатый парус трепетал на ветру, постепенно скрываясь за зеленью ёлочек-шатров. Снеккар покачивался на волнах; гребцы бодро поднимали и опускали вёсла в холодную воду; плеск её слабым эхом долетал до берега.

Ладья быстро исчезла среди камней, видимо, вошла в бухту перед Череном.

Тропинка, петляя, привела их к Быстрой. Девки пошли быстрее; тяжёлые кузовки уже не оттягивали руки до земли.

Хват Добрынич лук свой охотничий проверял, тетиву натягивая. "Миланья, — крикнул он чернавке, — принеси из избы тул и налучье".