— Сэр, — начал Том, — во-первых, я хочу отказаться от каких-либо обвинений в сторону лейтенант-коммандера Ставича.

Гаранов с удивлением посмотрел на него.

— Райн, вы понимаете, что он ударил вас. Своего непосредственного командира во время боевой обстановки. Это зафиксировано камерами вспомогательного мостика крейсера и показаниями очевидцев. Это прямое и непосредственное нарушение устава. Здесь не может быть двойных толкований. Дело Яна Ставича будет рассматриваться комиссией военного трибунала, да и то, здесь всё настолько прозрачно, что вряд ли дело будет долгим.

— Да, сэр, — кивнул Райн, — я прекрасно это понимаю. Тем не менее, я прошу зафиксировать моё решение. Вина произошедшего частично лежит и на мне. У нас с Яном давно существовали определённые... разногласия, из-за которых у лейтенанта вероятно сложилось предвзятое и неверное отношение к моим действиям...

— И? К чему вы клоните?

— Я не имею к нему никаких претензий и не буду выдвигать обвинений.

— Почему?

— Просто не вижу в этом никакого смысла, сэр, — Том посмотрел в глаза адмиралу и пожал плечами, — наш флот и так потерял слишком много хороших офицеров, чтобы ещё и самолично выкидывать на мороз профессионального и квалифицированного человека, сэр. Кто бы что не говорил, но в достижении высокой оценки боевой готовности Тринадцатой эскадры, есть и его не малая заслуга. Именно он и капитан Рамез смогли подготовить экипаж «Анцио», пока мы занимались эскадрой. И я не могу вот так просто взять и отмахнуться от этого. Вполне возможно, если бы не он, то я бы сейчас перед вами не сидел.

— Хорошо, — после некоторых раздумий произнёс Михаил, — я приму вашу позицию к сведению. А второе?

— Сэр, во-вторых я хочу лично заявить вам о том, что категорически не согласен с тем, как обошлись с коммодором Мак’Найтом. Он этого не заслужил. Наша победа здесь, во многом его заслуга. И то, что из него попытались сделать разменную монету в политической игре... Это низко. Отвратительно. Он не заслуживает такой участи. После всего того, что мы... что он сделал для этого, нельзя позволить и дальше марать грязью его имя.

Райн замолчал. Ему физически было больно говорить следующие слова.

— Пусть хотя бы и сейчас, после его смерти, но он должен получить признание.

После ухода Райна, Гаранов почти час просидел в одиночестве, в тишине своего кабинета и размышляя над прошедшим разговором.

Фактически, он не обязан был встречаться с этим человеком. У главнокомандующего всем верденским военно-космическим флотом попросту не было времени на то, чтобы разбираться с делами отдельных офицеров. Он вообще не рассчитывал на то, что задержится в Нормандии дольше, чем это будет необходимо для того, чтобы составить планы по усилению её обороны. Но сейчас, оказавшись здесь, он вдруг понял, чего именно высокая должность его лишила. Она забрала у него ощущение твёрдой корабельной палубы под ногами. Лишила его чувства локтя, которое испытываешь в экипаже военного корабля. Азарта и адреналина схватки.

Сейчас, проведя на станции уже почти пять дней, он будто бы вновь вернулся в свою молодость. В те времена, когда его главным противником были не килотонны документов, постоянно попадающих на рабочий стол его кабинета во Франксе. В те времена, когда в доке его ждал собственный корабль с хорошей командой и новое задание.

Райн был прав. Ему не стоило допускать того, что произошло с Мак’Найтом. Отчасти, в произошедшем была и его вина. Михаил решил, что те глупые выводы и абсолютно голословные обвинения, которые недалёкие, желавшие заработать лишних очков политики, кидали в Уинстона, сами собой разобьются о банальную логику и способность критически воспринимать информацию.

К сожалению, в век информационных технологий, когда человеческое восприятие было перенасыщено практически бесконечными источниками информации, где каждый мог высказаться всё, что он думал своей миллионной аудитории, способность критически мыслить стремительно умирала, извиваясь в конвульсиях неспособности делать собственные выводы.