Однако, она из тех женщин, что заявляют свои права на территорию, и в особенности на кухонное пространство. Все, на что ни падал взгляд Джулиет — от горшков с зеленью (травами?) на подоконниках до колоды для рубки мяса на отполированном линолеуме — говорило о том, что здесь руку приложила Эйло.

Когда Джулиет удалось вытеснить образ Эйло если не из комнаты, то хотя бы из-за старого холодильника, ее воображение вернулось к Кристе. У Эрика есть женщина. Конечно, есть. Криста. Джулиет виделась более молодая и привлекательная, чем Эйло, особа. Широкие бедра, сильные руки, длинные светлые без седины волосы, груди, свободно покачивающиеся под просторной блузой. С такой же, как у Эйло, агрессивной, но к тому же еще и сексуальной, простотой. С такой же манерой жевать, а потом выплевывать слова.

Ей вдруг вспомнились две другие женщины. Брисеида и Хрисеида. Подруги Ахилла и Агамемнона. Каждую из них студентам приводили в пример, как обладательницу «прекрасных щечек». Когда профессор читал то слово (которое она сейчас никак не могла вспомнить), его лоб розовел, и казалось, он еле сдерживался, чтобы не захихикать. В те минуты Джулиет презирала его.

А если Криста окажется грубой северной копией Брисеиды/ Хрисеиды, станет ли Джулиет презирать и Эрика?

Но как же она это узнает, если выйдет к шоссе и сядет в автобус?

На самом деле она и не собиралась на тот автобус. По крайней мере, так казалось. С уходом Эйло ей стало легче понимать свои собственные желания. Она встала, сварила себе еще немного кофе и налила его в кружку, а не в одну из чашек, которые Эйло оставила на столе.

Она была слишком взвинчена, чтобы ощутить голод, но все же рассмотрела на стойке бутылки, которые люди, наверно, принесли с собой на поминки. Вишневый бренди, персиковый шнапс, Тиа Мария, сладкий вермут. Бутылки были откупорены, но, очевидно, особой популярностью не пользовались. Полностью осушили бутылки, которые Эйло выставила за дверью. Джин и виски, пиво и вино.

Она налила в кофе Тиа Марии, и, захватив бутылку с собой, пошла в гостиную.

Это был один из самых длинных дней в году, но растительность, высаженная вокруг дома, — вечнозеленые кусты и красноствольные земляничные деревья — закрывала свет заходящего солнца. Сквозь застекленную крышу солнечный свет хорошо освещал кухню, а вот окна гостиной скорее походили на щели в стене, и сумерки в комнате сгущались все плотнее. На затертом полу, на квадратах фанеры лежали старые разлохмаченные коврики. Комната была меблирована странно и беспорядочно, в основном, диванными подушками, разбросанными по полу да парой потрескавшихся кожаных подушек под колени. Огромный кожаный стул откидывался назад таким образом, чтобы разгрузить ноги. Диван, покрытый настоящим, но очень потрепанным одеялом в стиле пэчворк, старинный телевизор, книжные полки из кирпичей и досок, на которых книг не было, а только множество старых номеров «Нэшинал Географик», журналы про корабли и несколько выпусков «Популярной механики».

Эйло, очевидно, еще не бралась за уборку этой комнаты: повсюду крошки и пятна от пепла, там, где пепельница опрокидывалась на пол. Джулиет пришло в голову поискать пылесос, если он есть, но потом она испугалась, что если начнет пылесосить, то что-нибудь обязательно случится, например, засосет эти тонкие коврики. Она села на кожаный стул и добавила в чашку немного Тиа Марии, потому что кофе уже заканчивался.

На этом побережье Джулиет ничто не нравилось. Слишком высокие деревья росли как-то скученно, ничем не отличаясь друг от друга, просто лес и все. Слишком величественные и неправдоподобные горы, слишком уж живописные острова, торчащие из воды пролива Джорджиа. А этот просторный дом, с покатыми потолками и потертыми полами казался ей застывшим и каким-то робким.

Время от времени слышался собачий лай, но не слишком настойчивый. Может, Корки стало одиноко и хотелось попасть в дом.