|
Целиком почувствовал реальный удар этого конкретного мотылька об этот конкретный стол. Да, он сейчас ощущал эти вещи острее, яснее, с большим изумлением, чем за всю жизнь, примерно как ощущал, ну не знаю, двенадцатилетним, чистосердечным (клише!) ребенком, не то что некий знакомый нам ребеночек, подумал он, бросив взгляд на затылок гладкопричесанной дочки-заморочки Евы, и не то что эти нынешние подростки, которых ничто не удивляет, которым все настолько знакомо, у них все «уже было» и давно истаскано и перемолото машиной постмодернизма, — нет, он имеет в виду того давнишнего круглоголового парнишку, лежащего в высокой траве среди летнего благоухания на берегу глубокого водоема, во рту стебелек травы со сладким нутром, впервые увидавшего двух насекомых, каких-то мушек — кажется, длинноногих водомерок, можно сказать, метонимию лета как такового, — одно из которых взобралось на спину другого в незамутненном безумии того, что, как в первый раз — о, время невинности — ясно осознал Майкл, и зовется проникновением.
Проникновение! Замечательное слово. Водомерка в водомерке. Мальчик в траве. Трава в мальчике. Мальчик, погруженный в летний день. И летний день, погруженный в мальчика. Его также особенно восхищало слово «незамутненный»; само слово вроде такое спокойное, разглаженное, но, черт возьми, по-мальчишески энергичное, способное оживить любой субъект. Только представьте, незамутненная водная гладь — и вдруг кто-то бросается в самую глубь. Она проникла в него словно в воду. Он был словарем, а она — словом, которое было ему неведомо. Или можно выразиться проще — она вошла в него словно в дверь, открыв и оставив нараспашку, а сама направилась внутрь. («Нараспашку!» Когда дверь — уже не дверь? Дурацкая загадка из телеигры его детства, которую ему запрещали смотреть; эта загадка никогда не казалась ему смешной. До сегодняшнего дня. Никогда раньше он не был настолько открыт для юмора, ха-ха.) Кто она? Как хоть ее зовут? Спросила его Ева, понизив голос, отведя Майкла в сторону на кухне перед ужином. Это было не в стиле Евы — забывать такие вещи и вообще небрежно относиться к гостям; как ни странно, ему это польстило, так как подчеркивало в собственных глазах его выдающиеся организаторские способности. Он в тот момент начинял форель изнутри крохотными кусочками масла. Переборщишь — и все пропало. Не доложишь — тоже. Главное — положить в меру. Амбер, кажется, да? — сказал он, просовывая масло в надрез на тушке. Она позвонила к ним в дверь этим утром. Он отворил, и она вошла в дом. Простите, что опоздала, говорит. Меня зовут Амбер. У меня машина сломалась. — А как у нас насчет десерта? — говорит Ева, входя в комнату Со своей неотразимой улыбкой. У нее хорошее настроение. — Между прочим, форель была божественная, — сказала она, перегнувшись к нему через стол. — Да, — сказал он. Форель и впрямь была недурна. (Ей тоже понравилось; ей понравилось все, что было на столе, она ела с волчьим аппетитом, заглотнула все, прямо с кожицей — именно как волк, Астрид так и уставилась на нее, и Майкл подумал, что тоже не прочь просто сидеть и смотреть; он уже забыл это ощущение — когда плоды твоих усилий оценены так явно. В наше время не принято так есть, не скрывая свой голод и откровенно наслаждаясь едой.) Я думал подать груши «Елена Прекрасная». Нужно только подогреть, ответил он. Через минутку, ладно? Ева заканчивала собирать тарелки, взяв последнюю у него из рук и чмокнув его в щеку. Он поцеловал ее в ответ, легко, но со значением; она приобняла его за шею и скрылась в кухне. Солнце уже село, но было тепло. Она может войти в гостиную в любой момент. С минуты на минуту она спустится по лестнице, повернется к двери в столовую и войдет и сядет за стол напротив него, и он снова воссияет под покровом одежд, как розовеющий элемент накаливания. |
