Он заплакал. И по-прежнему держался за балку.

— Я понимаю, — говорит ангел.

— Я не хотел, — говорит он.

— Конечно, — говорит ангел.

— Случилась ужасная вещь, — говорит он.

— Я понимаю, — говорит ангел.

Она кивает. Она очень красивая, слегка растрепанная, как клеевые «дурные девчонки» на порносайтах. Ее силуэт чист и четок на фоне новых бледных обоев.

— Тебе помочь? — спрашивает ангел. — Когда будешь готов, я могу толкнуть тебя, чтобы ты потерял равновесие.

Она обняла его за ногу. И держит крепко-крепко, обхватив обеими руками. Руки у нее голые. Его нога в ее объятьях дрожит, елозя по ее груди и по лицу.

— Скажи когда, — говорит она в его джинсы.

Он сглотнул. Он плачет. По лицу течет то ли пот, то ли слезы. Потом и слезами пропиталась манжета и тычется ему в нос.

— Ну давай, — говорит она. — Я готова. Ну, пора?

Он кивает. Хочет сказать «да». Но не может. Рыдания, пот ли, он сам не знает что, вдруг обрушились, ударили ему в грудь.

— А теперь уверен? — говорит его ангел держащий.

…и снова начало!

Поразительно. Жизнь не перестает преподносить великолепные, изумительные сюрпризы, раз за разом даря великое обновление. Словно все заново. Нет — не «словно», а действительно новое, по-настоящему. Метафора, а не сравнение. Без словечка «словно» между «я» и «новый». Кто бы мог поверить? Только когда эта женщина, Амбер, отставила тарелку, отодвинула стул — длинноногая, бесстрашная, дерзкая как подросток, — а потом встала из-за стола и вышла из комнаты, он смог успокоиться и перевести дух, прикидывая, что, если Ева, которая сметала салфеткой крошки, сейчас посмотрит на него, вот представим, что она подняла голову и взглянула ему прямо в лицо и увидела написанное на нем изумление, от осознания этого. Да, сейчас на его лице застыло то неверящее выражение, что появляется у певицы сопрано, идеально взявшей высокое «о».

Вот Ева посмотрела на него. На всякий случай он сжал губы. Напряжение этой ноты, ее ноты, звенело у него в ушах, в голове, током прошибало кровь, так что он сначала наклонился к столу, потом снова выпрямился, не соображая, какую принять позу. Как сказал Аполлинер, «самый современный источник энергии — изумление», эти слова он писал на доске в начале каждого учебного года, т. е. модернистская литература наполнена энергией изумления, о чем д-р Майкл Смарт каждый раз рассказывал третьекурсникам в первом семестре. Но д-р Майкл Смарт, да благословит Господь его и весь род его, никогда еще не достигал столь изумительно высокого, столь пронзительно чистого, столь безупречного «о».

Он снова наклонился вперед, уперся руками в стол. Потом снова откинулся. Возникло какое-то необычное ощущение в суставах рук и ног, да и в кистях никогда еще не ощущалось такой растерянности, словно они не знали, куда себя девать. Но ему было невероятно хорошо. Побарабанил по ноге; ощущения прекрасные. Вытянулся во весь рост на стуле. Каждая мышца работала непривычно, по-новому, прекрасно. Она мыла тарелки, говорила о чем-то с Астрид. Они говорили что-то там про ложки. Ложки, надо же! Существовал мир, где были ложки, тарелки, чашки, бокалы. Он держал бокал с вином прямо перед собой, немного повращал его, глядя как винная гладь постепенно успокаивается. Прекрасное вино. «Гави» из «Уайтроуз».

Если бы он сейчас превратился в винный бокал, то оказался бы в тончайшей сети трещинок, по которым, охватывая все его существо, бежит ток. О-ох! Наполниться прелестью и еле сдерживать восторг, покрывшись прекрасной мозаикой под давлением несказанной прелести.