Самуил был магом и главой всех евреев Страсбурга. Я любил и его, и пять его прекрасных дочерей. Всех подробностей служения Самуилу я не помню — память запечатлела только последние дни, когда в Страсбурге хозяйничала черная смерть, начались волнения, и от одного могущественного человека, не принадлежавшего к еврейскому народу, пришло распоряжение всем евреям покинуть город, поскольку власти не могут гарантировать им защиту от разгневанной толпы.

События последней ночи и сейчас стоят у меня перед глазами. Дочерей Самуил тайно вывез в безопасное место, а сам остался, и теперь мы с ним сидели в гостиной его дома — очень богатого дома, надо сказать. Самуил объяснял мне, что никакие мои слова или поступки не усмирят ярость толпы.

Дело в том, что многие бедные евреи не имели возможности скрыться из города и избежать печальной участи, которая их ожидала. И Самуил, к моему великому удивлению, вбил себе в голову, что не имеет права уезжать — вдруг кому-то из соплеменников понадобится его помощь. Должен заметить, самопожертвование не входило в число добродетелей Самуила, однако на этот раз он счел себя обязанным остаться.

Я нервничал, сжимал кулаки, время от времени выбегал наружу и возвращался, дабы сообщить повелителю, что весь квартал окружен и вскоре все, кто остался, будут преданы огню.

Я хорошо знал мировую историю. Самуил не являлся для меня загадкой: человеческая природа была очевидна мне и тогда, и сейчас. Благодаря мне Самуил сильно разбогател. Я следил за его деловыми партнерами и банкирами и служил источником его огромного, постоянно растущего капитала. Чего мне никогда не приходилось делать для него, так это убивать: такая мысль даже не приходила ему в голову. Еврей Самуил слыл торговцем и банкиром: умным, любимым и уважаемым даже теми, кто не принадлежал к его племени — за приемлемые проценты и вежливое обращение с должниками. Словом, этот доброжелательный и приятный, но в то же время вполне практичный и несколько загадочный человек сидел сейчас в своей комнате и категорически отказывался покинуть Страсбург, в то время как толпа подступала все ближе, и в городе царил настоящий ад.

«Есть еще путь к спасению», — сказал я.

Мы оба знали о тайных подземных ходах, которые начинались под домами еврейского квартала и вели за пределы городских стен. Они были очень старыми, но вполне проходимыми. Я мог бы провести его по тоннелям или, невидимый, подняться с ним высоко в воздух и унести прочь.

«Что ты намерен делать, господин? Позволить убить себя? Разорвать в клочья? Или сгореть в огне, который охватит твой дом? А быть может, они ворвутся сюда и, прежде чем убить, сорвут с тебя одежду и драгоценные перстни? Скажи, почему ты решил умереть?»

В ответ на все мои вопросы он каждый раз лишь приказывал мне замолчать и вернуться в прах. Однако я не повиновался.

«Я не позволю этому случиться, — в конце концов заявил я. — Я унесу тебя отсюда. Тебя и шкатулку с прахом».

«Азриэль! — вскричал он. — Успокойся же!»

Самуил аккуратно отложил в сторону почитаемый им Талмуд и книги каббалы, из которых черпал свои магические знания, и застыл в ожидании, устремив взгляд на дверь.

«Господин мой, — вновь обратился я к нему. — А как же я? Что станет со мной? Неужели мой прах найдут без шкатулки? Куда мне идти, господин?»

Прежде я не осмеливался задавать столь своекорыстные вопросы и отчетливо помню удивление в глазах повелителя, когда он, прервав размышления, посмотрел на меня.

«Скажи, господин, можешь ли ты взять меня с собой, когда умрешь? — спросил я.