Старик снял очки в простой и хрупкой серебряной оправе и еще пристальнее посмотрел на посетителя, однако не поднялся с места.

Глаза у старика были необыкновенно светлыми — мне всегда нравились такие чуть водянистые, живые глаза, — но маленькими, утратившими прежний блеск и остроту зрения, что, впрочем, неудивительно, если принять во внимание глубокие морщины, избороздившие лицо.

«Учти, ты делаешься все сильнее и почти обрел видимую форму», — промелькнуло у меня в голове.

Лицо молодого посетителя я не мог как следует разглядеть, поскольку, опасаясь быть замеченным, отошел еще дальше влево и теперь, вполне восстановив плотский облик, прятался за стеллажом и прикидывал, кто из нас выше. Его черное пальто со швом посередине спины намокло под дождем. Черные вьющиеся волосы лежали на повязанном вокруг шеи белоснежном шелковом шарфе, великолепном, как и тот, который, умирая, сжимала она: что, если он до сих пор висит там, где ее убили? Интересно, имел ли ее предсмертный жест какое-то значение, даже если сама она этого не сознавала? Шарф, к которому тянулась ее рука, был черным, блестящим, расшитым бисером… Впрочем, я, кажется, об этом уже говорил.

А теперь прояви терпение и позволь мне вернуться к тем двоим.

Старик заговорил на идише.

«Ты убил собственную дочь», — сказал он.

Столь прямое, брошенное без предисловий обвинение поразило меня. Любовь к ней жгла сердце и причиняла неимоверные муки, как будто она сама подошла и попросила: «Не забывай меня, Азриэль». Но только никогда, никогда не услышу я этих слов. Она приняла смерть со свойственной ей покорностью, а имя мое произнесла, словно удивляясь чуду.

О, как ужасно заново переживать мгновения ее гибели!

«Беги прочь, дух! — говорил мне внутренний голос. — Беги и забудь о них: и о смерти Эстер, и об обвинении, брошенном стариком, и об этой удивительной комнате с ее завораживающими цветами и запахами. Оставь их. Пусть они пробивают себе дорогу к лестнице на небеса без твоего участия. В конце концов, на пути в Шеол души не нуждаются в помощи Служителя праха».

Но я не собирался уходить. Мне не терпелось узнать, что имел в виду старик.

Тот, что помоложе, лишь рассмеялся.

В его смехе не было непочтительности или презрения — так вымученно и зло смеялся человек, не желающий отвечать на подобное обвинение. Он небрежно отмахнулся и покачал головой.

Мне хотелось рассмотреть его со всех сторон, но было уже поздно, ибо я отлично сознавал, что стал совершенно видимым, ноги мои касаются пола, а пальцы скользят по корешкам книг. Поэтому я осторожно сдвинулся влево, еще старательнее прячась за стеллажом, чтобы старик меня не заметил. Впрочем, даже теперь он не показывал, что ощущает мое присутствие.

Тот, что помоложе, вздохнул.

«Ребе, — обратился он к старику на идише, который явно давался ему с трудом, — ну зачем, скажи, мне убивать дочь Рашели? Убивать своего единственного ребенка — Эстер, мою прекрасную Эстер?»

Голос его звучал искренне и твердо.

«Но ты сделал это, — проговорил старик на древнееврейском, и его сухие губы подрагивали от ненависти. — Ты нечестивый идолопоклонник и убийца, предавший смерти собственное дитя. Ты позволил жестоко расправиться с ней. Зло стало твоим спутником, ты сам источаешь его».

Гнев старика так поразил меня, что я буквально ощутил странную внутреннюю вибрацию, вызванную этим потрясением.

Молодой вновь проявил чудеса притворного терпения и лишь переминался с ноги на ногу, насмешливо покачивая головой, как если бы ему приходилось слушать нескончаемые пророчества полуголого оракула, невесть откуда взявшегося на пороге дома.

«О учитель, — шепотом по-английски сказал Грегори Белкин.