«Да, ребе, — вновь кивнул Грегори. — Я так богат, как только можно представить, и знаю, что ты не желаешь даже думать об этом и тем более извлекать из моего богатства пользу для себя…»

«Переходи к делу, — перебил его старик и все так же на идише продолжил: — Не трать попусту мое время. Ты отнимаешь те немногие драгоценные минуты, что мне еще остались. Я предпочитаю тратить их на благие дела, а не на осуждение и упреки. Говори, зачем пришел. Чего ты хочешь?»

«Расскажи мне о семейной тайне. И пожалуйста, ребе, говори со мной по-английски».

Старик презрительно усмехнулся.

«А на каком языке я говорил, когда ты был маленьким? — спросил он, упорно обращаясь к Грегори на идише. — На идише? На польском? Или я и тогда изъяснялся по-английски?»

«Не помню, — ответил Грегори. — Но прошу тебя сейчас говорить по-английски. — Он пожал плечами и торопливо продолжил: — Поверь, ребе, я горячо оплакиваю Эстер. Она покупала бриллианты не на мои деньги, и не я виноват, что она носила их и так беззаботно выставляла на всеобщее обозрение. Не моя вина, что грабители застали ее врасплох».

«Бриллианты? — недоумевал я. — Ложь! На Эстер не было бриллиантов. Эвалы не взяли ни единой драгоценности».

Но Грегори говорил чрезвычайно красноречиво и убедительно, Он отлично играл свою роль.

Старик пристально следил за каждым его жестом. Он чуть отшатнулся, будто отброшенный словами Грегори. Казалось, они привели старика в раздражение. Тем не менее он продолжал изучающе разглядывать гостя.

«Ты не понял, Грегори, — заговорил он, на этот раз по-английски. — Я не рассуждал о твоем богатстве или о том, что было на шее Эстер в момент убийства. Я сказал, что ты убил свою дочь Эстер. Сказал, что ты виноват в ее гибели».

В комнате повисло молчание. В тусклом свете лампы я отчетливо видел свою руку, лежащую на книгах, и крошечные складки кожи на ней, а там, где у людей находится сердце, ощущал острую боль.

Льстивый собеседник старика не выказал вины, стыда или раскаяния и выглядел совершенно спокойным. Такую невозмутимость можно было объяснить только абсолютной невиновностью либо безмерной порочностью и злосердием.

«Но это же безумие — обвинять меня в таком преступлении, дедушка, — оправдывался он. — Чего ради я мог бы его совершить? Ведь я такой же богобоязненный человек, как и ты…»

«Замолчи!» — приказал ребе, вскидывая руку.

«Мои приверженцы никогда не подняли бы руку на Эстер, — тем не менее продолжал Грегори. — Они…»

«Замолчи! — вновь воскликнул ребе. — Хватит! Говори лучше о своем деле. Чего ты хочешь?»

Грегори покачал головой. Неуверенная улыбка выдавала его смущение и замешательство. Он собирался с мыслями, чтобы заново начать разговор. Губы его дрожали, хотя старик этого, наверное, не замечал — его зрение было не таким острым, как у меня.

Пальцами левой руки Грегори по-прежнему сжимал сложенную бумажку — чек, который он предлагал ребе в качестве подношения.

«Речь о рассказе, который я слышал от тебя однажды, — начал он, теперь говоря по-английски быстро и уверенно. — В комнате сидели мы с Натаном, но я не думаю, что Натан обратил на него внимание. Он был с… С кем именно, я не уверен. Не помню, кто еще находился рядом, кроме разве что Ривки, сестры моей матери. Кажется, несколько пожилых женщин. Но точно знаю, что все происходило здесь, в Бруклине, почти сразу после нашего приезда. Я могу спросить у Натана…»

«Оставь в покое своего брата», — прервал Грегори старик, на этот раз по-английски, причем говорил он негромко, но бегло и правильно, словно это был такой же родной для него язык, как идиш.