«Убирайся, дух! — не унимался старик. — Прочь! Прочь из моего дома! Прочь от меня!»

И вновь меня окружила темнота, но мысли продолжали крутиться в моей голове.

Я не перестал существовать. Я не мог этого сделать.

«Мы еще встретимся, старик», — подумал я.

Я вдруг увидел сон — совсем как при жизни, как будто я уснул, и разум мой был распахнут настежь.

«Нет, Азриэль, нет, — сказал я себе. — Лучше исчезнуть, чем смотреть сны».

Тем не менее передо мной возникло лицо Самуила, я увидел улицы Страсбурга, объятый пламенем дом со всеми книгами и свитками, и услышал собственный голос: «Возьми меня за руку, повелитель, и унеси с собой в небытие…» Будь ты проклят, Самуил! И этот старик тоже.

Будьте прокляты, все мои повелители!

С вершины холма я смотрел на маленький городок Страсбург. Видел я его не так хорошо, как в прежние времена.

Тем не менее он находился передо мной. Я знал, что евреи, живущие там, страдают. Я был одним из них и в то же время не был. До меня доносился перезвон колоколов, столь же безапелляционный и надменный, как и люди, точнее, убийцы, выходившие из церквей. Но молчаливое небо ничем не отличалось от того, что я видел шесть столетий назад, когда эфир не переполняли всевозможные звуки. Тишина стояла и сейчас. Наверное, поэтому я так отчетливо различал колокольный звон.

«Азриэль…»

Незнакомый голос позвал меня по имени, потом послышалось бормотание и пронесся легкий ветерок. Невидимые в туманной дымке духи приближались, окружали меня все плотнее, будто ощущали мою слабость, страхи и страдания.

«Азриэль…»

Толпа становилась все гуще — это были жадные, завистливые души мертвых, обреченные вечно скитаться по земле.

Нет, пусть уходят и не мешают мне вспоминать.

Я должен был все выяснить. Мне следовало пробраться сквозь их толпу, как я протиснулся между людьми на улице, чтобы Эстер увидела меня. Я должен был вспомнить… Должен…

На мгновение я вновь отчетливо предстал перед ребе, и он показался мне настоящим великаном, а голос его звучал громче бури.

«Убирайся, дух! Я приказываю!»

Лицо старика сделалось багровым от ярости.

«Убирайся, дух!» — в который раз повторил он.

Его слова ударами сыпались на меня, причиняя жгучую боль, словно плеть. А мне так хотелось тишины. Раз уж мне не суждено пребывать в мире и покое, пусть наступит тишина и тьма окутает меня.

«Все могло сложиться и хуже, Азриэль», — подумал я.

Да, могло сложиться и хуже.

Плохо быть побитым, но еще хуже погубить невиновного и ненавидеть так, что сводит скулы и рот кривится в усмешке.

17

Мне следовало сделать несколько вещей. Во-первых, покинуть эту комнату целым и невредимым и проследить за Грегори. Я находился в теле и был прилично одет. В таком виде я мог свободно разгуливать по улицам Бруклина и задавать людям интересующие меня вопросы, чтобы лучше узнать и понять этот мир.

Во-вторых, мне требовались подробные сведения о Грегори Белкине и его Храме разума. Так почему бы не порасспрашивать прохожих? Внешне я не отличался от обыкновенного человека и поэтому мог вместе с другими смотреть телевизор в какой-нибудь таверне. Короче говоря, я рассчитывал с толком провести вечер, вместо того чтобы позволить старому ребе лишить меня человеческого облика и бросить в пустоту.

Во всяком случае, не стоило терять время и взывать к моему богу.

Не пристало Служителю праха обращаться к богу, ибо с тех пор, как много лет назад я сделался тем, кто я есть, и попал во власть зла, моего бога никогда не оказывалось рядом. Служитель праха, обрушивший проклятия на голову Самуила, вряд ли вообще помнил о моем боге, поскольку забыл, что значит быть человеком.