Я выпустил его руку. Он неторопливо убрал ее и сцепил ладони, словно защищаясь от моих дальнейших посягательств. Держался он спокойно и хладнокровно.

«Ты знаешь, что я теперь твой повелитель. — Он говорил мягко, но уверенно и с любовью. — Отныне ты принадлежишь мне, Азриэль».

Я не ощущал в нем даже намека на страх. На самом деле то восторженное любопытство, в котором он пребывал, составляло суть его натуры. Именно эта черта его характера так раздражала многих, с кем он имел дело, в том числе и ребе. В том числе и меня. Ибо она странным образом трансформировалась в заносчивость и высокомерие.

«Так я не повелитель?» — снова задал он вопрос.

Я невозмутимо смотрел на него. Теперь я не испытывал к нему ненависти, мне просто хотелось лучше узнать этого человека, выяснить, действительно ли он виновен в смерти Эстер. А если нет?..

«Нет, Грегори, — ответил я. — Ты не мой повелитель. Однако мне известно далеко не все. Духам простительно знать невероятно много и в то же время крайне мало».

«Равно как и простым смертным, — с налетом грусти заметил Грегори и спросил: — А ты был когда-то человеком?»

Неожиданно меня охватил озноб. В глазах помутилось. Голоса людей, эхом отражавшиеся от кирпичных стен, доносились до меня как сквозь пелену. Я встряхнулся, чтобы прийти в себя.

Да, конечно, когда-то я был человеком. Ну и что с того?

В данный момент я находился здесь, в машине, рядом с ним. Процесс моего воплощения продолжался: утолщались кровеносные сосуды, укреплялись, накапливая соли и минералы, кости, теперь облеченные в плоть, на предплечьях и пальцах рук появились тонкие волоски, а на щеках четко обозначились контуры сбритой бороды.

И все это происходило исключительно по моей воле, ибо он не пел песен и не произносил заклинаний. Он даже не понимал, что творится. Он излучал лишь восторг и безоговорочную любовь.

В голове у меня помутилось и почти мгновенно пришло видение: длинная процессия, медленно ползущая по широкой улице, высокие стены, облицованные синим глазурованным кирпичом, аромат цветов, толпы приветственно машущих людей и ощущение ужасной печали, такое острое, что я едва не начал развоплощаться.

Машина вдруг показалась призрачной — значит, я покинул ее.

Новое воспоминание: я взмахиваю рукой и слышу в ответ восторженные крики.

Мой бог не смотрит в мою сторону, он плачет, повернувшись спиной к процессии.

Я тряхнул головой. Грегори Белкин пристально глядел на меня и, казалось, понимал мои чувства.

«Тебя что-то тревожит, дух, — заметил он. — Или процесс восстановления плоти столь болезнен?»

Я ухватился за ручку двери и уставился на отражение в стекле.

Это я заставил себя сохранить облик.

Машину затрясло на плохой дороге, мотор недовольно заурчал, но Грегори не обращал внимания. Яркий свет фонарей проникал в салон даже сквозь тонировку стекол, и я видел ликующее выражение, не сходившее с моложавого лица Грегори.

«Что ж, хорошо, — заговорил он, чуть приподняв брови. — Я не твой повелитель. Но тогда скажи, красавчик, — должен заметить, ты весьма симпатичный дух, — почему ты пришел ко мне?»

Он снова улыбнулся, обнажив зубы. Сияние золотого браслета на запястье и булавки на галстуке гипнотизировало. Надо признать, этот мужчина оказался необыкновенно хорош собой.

Повелители… Кем были мои повелители в прошлом? Исключительно стариками.

«Среди моих повелителей никогда не попадалось таких храбрецов, как ты, Грегори, — недолго думая заявил я. — Я, во всяком случае, не припомню. Впрочем, в памяти осталось далеко не все, что со мной происходило. Тем не менее тебя несомненно отличают мужество и обаяние.