— Если скажу, испорчу тебе все удовольствие.

Стриган открыла рот, чтобы что-то произнести — судя по выражению лица, что-то резкое, когда зазвучал сигнал тревоги.

— Посетители, — сказала она вместо того, что собиралась.

Когда мы надели куртки и вышли через двойные двери, к дому подъехал гусеничный вездеход, оставив за собой неровную белую борозду во мхе, засыпанном снегом. Остановившись, он развернулся на месте, едва не задев мой флаер.

Дверь с треском открылась, и оттуда выскользнула нильтианка, ниже многих, что мне попадались. На ее накинутой алой куртке, вышитой ярко-синим и кричаще-желтым, были темные пятна — снегомох и кровь. Она на мгновение остановилась, а затем увидела нас у входа в дом.

— Доктор! — позвала она. — Помогите!

Не успела она закрыть рот, а Стриган уже шагала по снегу. Я последовала за ней.

Рассмотрев водителя снегохода поближе, я увидела, что это ребенок едва ли лет четырнадцати. На пассажирском сиденье снегохода неуклюже развалилась взрослая без сознания, в изодранной одежде, местами — до самой кожи. Кровь пропитала одежду и сиденье. У нее не хватало правой ноги ниже колена и левой ступни.

Втроем мы отнесли раненую в дом, в лазарет.

— Что случилось? — спросила Стриган, удаляя окровавленные куски куртки.

— Ледяной дьявол, — ответила девочка. — Мы его не видели! — В ее глазах стояли слезы. Она с трудом сглотнула.

Стриган оценила самодельные жгуты, которые, очевидно, наложила девочка, и сказала ей:

— Ты сделала все, что могла. — Потом кивнула в сторону двери в главную комнату. — Теперь я им займусь.

Мы вышли из лазарета, девочка, по всей видимости, даже не замечала ни моего присутствия, ни Сеиварден, которая по-прежнему лежала на своей постели. На несколько секунд она нерешительно застыла посреди комнаты, словно утратила способность двигаться, а затем опустилась на скамью.

Я принесла ей чашку сброженного молока, и она вздрогнула, будто я внезапно возникла ниоткуда.

— Ты ранена? — спросила я. На сей раз никакой ошибки в роде — я уже слышала, как Стриган использовала местоимение женского рода.

— Я… — Она умолкла, глядя на чашку с молоком, словно та могла ее укусить. — Не, нет… немного. — Казалось, она вот-вот потеряет сознание. Возможно, так и было. По стандартам радчааи она еще ребенок, но она видела, как этот взрослый человек получил ранения, — кто это: родитель, кузина, соседка? — и проявила присутствие духа, чтобы оказать посильную первую помощь, уложить ее в вездеход и привезти сюда. Неудивительно, если она сейчас рухнет без сил.

— Что произошло с ледяным дьяволом? — спросила я.

— Я не знаю. — Она подняла взгляд от молока, которое так и не пригубила, на меня. — Я ударила его ногой. Пырнула ножом. Он ушел. Я не знаю.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы узнать, что она отправила сообщение в лагерь своей семьи, но никого не оказалось рядом, чтобы помочь ей, и никто не мог быстро приехать. Пока мы говорили, она как будто взяла себя в руки, по крайней мере настолько, чтобы выпить молоко, которое я ей принесла.

Через несколько минут она вспотела, сняла обе куртки и положила на скамью рядом с собой, а потом просто сидела в неловком молчании. Я понятия не имела, как помочь ей.

— Ты знаешь какие-нибудь песни? — спросила я.

Удивившись, она заморгала, а потом ответила:

— Я не певица.

Это могла быть чисто языковая проблема. Я не уделяла особого внимания обычаям этой части планеты, но не сомневалась, что здесь нет никакого разделения между песнями, которые мог петь кто угодно, и песнями, которые, обычно по религиозным причинам, пели только знатоки, — так было в городах поблизости от экватора.