— Откуда сыр? — спросил он, разворачивая холст и отламывая кусочек. — Полагаю, сейчас ты начнешь рассказывать, что орки разводят овец…

— У здешних овец нет, — сказал Паук. — Это человеческий сыр, из долины, люди Карадраса продавали. И мука тоже из долины. Так что не бойся — не подохнешь.

Инглорион никогда не был большим любителем сыра. Он предпочел бы кусочек белого хлеба, мед и чашку сливок, на худой конец — галету, но испеченную в Пуще. Будь у него мало-мальский выбор, он не прикоснулся бы к этому человеческому извращению из прокисшего, а значит, убитого молока. Но сейчас запах сыра вызвал у него такие мощные эмоции, что он успел съесть полголовки и ломоть довольно-таки зачерствевшего хлеба, запивая местной водой, отдающей медью, пока не спохватился.

Эта кошмарная еда на какой-то момент показалась дивно вкусной. Уже потом Инглорион ужаснулся тому, сколько умудрился съесть. В нормальном состоянии тела и духа ему хватило бы десятой части съеденного, если только он сумел бы впихнуть в себя такую дрянь. Здесь, в орочьем логове, его желудок непонятно почему превратился в прорву.

Зато после приступа обжорства стало спокойно и тепло, захотелось потянуться и расслабиться — вообще Инглорион почувствовал себя лучше. Он даже заметил, что Шпилька ушла, а Паук снова перебирает между пальцами веревку, посматривая в сторону эльфа.

Еда настолько добавила Инглориону благодушия, что орк уже не казался такой уж тошнотворно отвратительной тварью, как раньше. Ну, предположим, грубое животное, этакая помесь обезьяны, свиньи и пса, увешанная мускулами, — ну и что? В сущности, есть и погаже. Жабы, к примеру. Навозные мухи. В орке гнусно разве что какое-то пародийное, издевательское сходство с человеком… но на то он и создание Мрака, чтобы выглядеть издевательски. В конце концов, данный конкретный орк не виноват, что его создали орком, а не цветком жасмина. Это от него не зависело.

Мысли показались Инглориону очень новыми и забавными, он даже улыбнулся.

— Хочешь подняться наверх? — спросил Паук. — Я собираюсь подняться наверх и осмотреться. Можешь со мной пойти.

— Я — пленник? — спросил Инглорион с тенью иронии. — Для пленника мне предоставляют многовато выбора.

— Пленник, пленник, не сомневайся, — ухмыльнулся Паук. — Но наверх сходить можно. А то еще подохнешь в пещере. Шпилька говорила, ты был, как больной. И шерсть у тебя на морде расти начала — с чего бы?

Инглорион чуть не подавился. Он в ужасе схватился за лицо руками и почувствовал, как шершава стала кожа на подбородке. О, Эро и валары, что это?! Вот эти мелкие колючки — это щетина?! Борода?! Откуда?

— Почему?! — прошептал Инглорион, чуть не плача, с отвращением ощупывая собственные щеки. — Ну почему? Не может быть этого! Не может же быть, чтобы эльф под землей отчего-то начал превращаться в гнома! Я же не такой, как те… Как мерзко, о Дева Запада!

Паук ухмыльнулся еще шире и ткнул эльфа кулаком в плечо. Тычок вышел весьма ощутимым, но по малопонятной причине Инглорион воспринял его не как проявление злорадства, а как жест почти сочувственный, хоть и насмешливый, его даже не тряхнуло от прикосновения раба Тьмы.

— До гнома тебе еще далеко, — сказал орк. — У людей тоже бывает борода. Чего ты дергаешься?

— Я — не человек, — еле выговорил Инглорион, холодея. — Это невозможно. Люди грязные. Люди смертные. Я не хочу.

— Брось, — сказал Паук. — Люди живые. Что в этом дурного?

Инглорион посмотрел на него устало, надеясь, что орк не усмотрит в выражении его лица страха и скрытой мольбы о помощи.