Ответ озадачил эльфа. Конечно, Темный Владыка — отец лжи, и почему бы его твари не лгать, но у Инглориона почему-то не было того определенного чувства, которое всегда указывало на ложь людей. Орк говорил с редкой искренностью и слишком спокойно. Об очевидных вещах говорил, во всяком случае, о вещах, которые сам считал очевидными.

— Вы все твердите, что рождаетесь не из грязи, а из чрева самок, как животные, — произнес эльф чуть раздраженно. — Но почему же в таком случае никто и никогда не видел этих ваших самок?

Паук хрюкнул и привизгнул от смеха:

— У тебя не только имя глупое. Как это не видел, когда вот тут две девочки спят? Грша, Шпилька по-человечески, — и ткнул пальцем, — и Рхи-Кхор, Крыса, — и снова ткнул. — У тебя нос только для вида? Не чуешь, что рядом тяжелая девочка? У Крысы скоро будет Крысенок. Парень. Она — подруга Грна-ха, Пырея.

Инглорион проследил за пальцем Паука, потрясенный услышанным. Визжащий орк с выбитым клыком и связкой метательных ножей? С глубокой царапиной на осунувшейся морде? Женщина?! Маленькая взъерошенная тварь, кусавшая крупного орка за пальцы? Беременная женщина?!!

Такое положение вещей никак не желало укладываться в голове. Женщина — это свет мира. Женщина — это Государыня, абсолютная красота, абсолютное совершенство. Женщина — это Варда Светоносная. Ну, в самом крайнем случае, человеческие бабы… на них иногда падает смутный отблеск гармонии. Но вот эта?!

— Значит, так? — сказал эльф, сам удивившись количеству яда в собственном голосе. — Ну что ж, теперь я знаю, как выглядит орочий идеал. Эта беззубая красавица? Ну-ну… — Он взглянул на орка с чувством безмерного превосходства. Паук сморщил нос и поднял верхнюю губу, показывая второй ряд клыков.

— Можешь говорить, что хочешь, — заявил он с такой снисходительной интонацией, что Инглорион оскорбился. — Ты же не понимаешь, что такое любовь, не знаешь, зачем нужны женщины, даже матери не помнишь. Только имей в виду — если ты Шпильке в лицо скажешь что-нибудь такое, она тебе ухо откусит и будет права.

— О да! Ваше совершенство только и годится на откусывание ушей! И ты еще пытаешься упрекнуть меня — меня! — в непонимании любви! Хотел бы я знать, что существо, вроде тебя, может называть этим словом?

— Знаешь, я солдат. Я не умею трепаться, как человеческий менестрель. Что, ты спросил? Хорошо. Когда тепло вдвоем, когда прикрыта спина и когда можно верить. Тебе хватит?

Инглорион замолчал, глядя в огонь. Он чувствовал ужасную усталость, и последняя фраза орка вызвала тупую боль на дне души, то ли злость, то ли досаду, то ли более сложное чувство. Эльфу ужасно не хотелось продолжать этот нелепый, явно сдуру начатый разговор, но тут, на его счастье, седой орк, который дремал неподалеку, поднял голову и прорычал:

— Может, наконец, заткнетесь, вы, двое?! Достало уже слушать!

Паук кивнул и промолчал. Инглорион ушел в самый дальний конец спальни, свернулся клубком на лошадиной шкуре и сунул руки под мышки. Он очень жалел сейчас свой потерянный плащ — было холодно, хоть камин и грел даже пол.

Было гораздо холоднее, чем следовало бы.

Инглорион очнулся от того, что его грубо трясли за плечо. Он с трудом открыл глаза, едва понимая, где находится, и увидел орочью самку с белесым пучком волос и выбитым зубом. Она сидела на корточках рядом с тюфяком, на котором спал эльф, ее собачий нос раздувался, а глаза, желтовато-зеленые, скорее, кошачьи, с узкой прорезью вертикального зрачка, смотрели беззлобно и, пожалуй, озабоченно.

— Ты кричал, — сказала орка. — Тебе больно?

Инглорион сел. Осознав себя в пещере, освещенной красными отблесками горящего угля, рядом с рабыней Мрака, осознав, что спал здесь и что ему снились дико страшные сны, от которых он до сих пор тяжело дышит, он мотнул головой, отстраняя тварь от себя.