— Почему?

— Ты когда-нибудь видел, как он просыпается? Как оттуда вырываются расплавленные камни? Это плохой конец, можешь поверить. Мы в пещерах живем, всегда в горах, а в горах всегда может быть это… злость Барлогова.

— Ты боишься?

Паук пожал плечами:

— Ты урагана боишься? Или лесного пожара? Не страх, нет. Просто… ну, стихия. Сделает, что хочет. Надо жить с опаской.

— Как странно, — произнес Инглорион задумчиво. — Чем больше ты говоришь, тем более странно. Как будто ты не орк… не арш, — поправился он с совершенно невольной усмешкой, — а кто-то из союзников. Я не понимаю, почему ты так ведешь себя со мной.

Паук осклабился:

— А как бы ты хотел?

Инглорион смешался:

— Не знаю. Но — война…

— Сожрать тебя надо было? А сначала что-нибудь веселенькое придумать, да? Глаза вырвать, спину сломать? Этого ждешь?

Эльф вздохнул. Паук встал:

— Надо пройтись. Хочу проверить этот карниз. Пойдем до самой дороги на перевал. И я тебе не буду вырывать глаза, живи так… ты теперь даже не так мерзко воняешь, как раньше.

Инглорион хмыкнул:

— По-моему, втрое мерзостнее.

— Дело вкуса, — возразил Паук и пошел по тропе вдоль склона.

Инглорион побрел за ним. Эльф ожидал, что свежий воздух наверху приведет его в чувство, но запах леса, сосен, слишком прямых и высоких, вбитых в склон, как мачты в палубу, запах трав и влажной живой земли почему-то вызывал беспричинную тревогу и тоску по малопонятным вещам. Инглорион, стараясь дышать глубже, сказал себе, что это тоска по Пуще, но в действительности о Пуще почти не думалось. В душе был странный сумбур, хотелось то бежать — не от врага, а так, непонятно куда, но задыхаясь от встречного ветра и с полным напряжением сил, то лечь на склон, на пружинящий лишайниковый ковер, и бесконечно долго глядеть в ветреные бледные небеса…

Вероятно, можно было бы попытаться сбросить Паука с карниза и скрыться, но, даже хорошо понимая абсолютную логичность такой попытки, Инглорион и пальцем не шевельнул. Сейчас ему казалось, что убийство Паука стало бы низостью и черной неблагодарностью. Если задуманное удастся, орк разобьется вдребезги точно так же, как разбился бы без его помощи сам Инглорион, хотя и нелепо об этом думать. Но эльф, не принимая во внимание голос здравого смысла, все-таки испытывал неожиданную признательность к порождению Зла, преследующему непостижимые и наверняка недобрые цели.

Умереть, но не сдаться, вспоминал Инглорион. Умереть, но не проиграть. Как странно сейчас думать о смерти, будто собственное бессмертие, Вечность Перворожденного — неправда, чья-то неумная и злая выдумка… Вероятно, от этого внутреннего хаоса все чувства обострились, кажется, легко ощутить, как кровь течет по жилам, как в грудь входит воздух, а ветер касается кожи и острые камни на карнизе можно нащупать стопой сквозь подошву сапога… эльф углубился в себя, машинально переставляя ноги, едва обращая внимание на то, что его окружало.

«Нет, я живой, — вдруг пришло Инглориону в голову, так, будто до сих пор в этом кто-то сомневался и заставил усомниться его самого. — Я даже слишком живой, — подумал он, прислушиваясь к тому, как мускулы икр и бедер болят тянущей нудной болью, как зудит щетина на лице, как тяжел желудок, как саднят ободранные пальцы и ломит спину. — Я, пожалуй, предпочел бы быть менее живым. Я хочу, чтобы было, как всегда: тела почти нет, оно невесомо легко, я ощущаю только свое ненарушаемое совершенство, свой глубокий внутренний покой, я…

Сплю?!»

Но поймать мелькнувшую мысль, которая успела его напугать даже в виде неоформленной эмоции, пока не удалось.