Однако надо прочитать и подумать, как уничтожить записку. А ещё понять, кто бы её мог мне передать. Почему-то я был уверен, что это послание от Елизаветы Петровны.

С той ночи мы с ней не виделись. Но ведь приезжала Мавра, передавала мне письмо. И ясно, что я всё-таки преизрядно впечатлил цесаревну. Сквозь фразы и формулировки, свидетельствующие о властной натуре Елизаветы Петровны, легко читались и другие строки.

«Изменщик. Обманул меня… Её Величество знает о вашей связи с Лизой. С вас подарок!» — наконец, улучив момент, прочитал я записку.

Шило в мешке не утаишь. Информация очень серьёзная, на самом деле. Был уже у Елизаветы Петровны один полюбовник, Шубин его фамилия. Да куда отправили этого молодца — на Камчатку. И до конца так и не понятно, за что именно, то ли за сам факт любовной связи с Елизаветой Петровной, который порочил её имя, то ли за то, что гвардеец Шубин, проникшись интересами красавицы, начал готовить заговор в пользу дочери Петра Великого.

Думаю, что всё-таки Елизавета и Шубин тогда доигрались. Другое дело, что, если у цесаревны ночным гостем бывает какой-то там пастушок Разумовский из Малороссии. Как я вижу, никто вообще всерьёз это не воспринимает.

И в свете этих новостей мой отъезд в башкирские степи кажется наиболее правильным решением, будто бы я сам его принял.

— Сразив врага на поле брани, он восседал в своём седле. Наш Миних, гордый и могучий, лишь к побеждённым милость мает, — выдавал, видимо, экспромт Тредиаковский.

У меня сложилось такое впечатление, что стихи, которые сейчас русский поэт, больше похожи на то, что может сочинять ребёнок в начальной школе. Даровитый, талантливый, но всё же ребёнок, которому не хватает ни кругозора, ни быстрой мысли, ни опыта стихосложения.

А вместе с тем, без детства не бывает взросления. А без Ломоносова и Тредиаковского, других, не сложился бы Пушкин. Без Пушкина — Лермонтов… и так далее… Хотя, Лермонтов мог подражать и Байрону.

Так что я слушал дальше и постарался не вздыхать по поводу несовершенства рифм, лохматого, ломаного ритма и стиля.

Императрица же разразилась заливистым смехом. Нет, не из-за стихов — просто один из акробатов был крайне неловок и свалился с плеч своего коллеги. Смеялась государыня, смеялись и её подданные. Хотя не всем было весело. Милая темноволосая девочка чуть ли не расплакалась, когда упал акробат.

Я старался не смотреть в сторону Анны Леопольдовны — а это была именно она. Сердобольная, милая, кажущаяся наивной, непорочной и чистой молодая девушка. Слишком молодая, чтобы я её воспринимал как женщину. Но не могу не отметить, что-то и дело мой взгляд смещался влево от государыни, где и сидела не так давно прибывшая в Петербург макленбургская принцесса.

Стройное, как травинка, дитя, у которой уже появляются весьма заметные женские очертания. Я прекрасно понимаю, что в этом времени шестнадцать лет — это уже очень даже детородный возраст. Да и люди здесь, кажется, взрослеют раньше, чем в будущем. И всё равно, меня не покидало чувство, что я любуюсь подростком, в некотором роде, по-отечески. Женщина в ней ещё не расцвела.

Уже скоро шествие закончилось, и артиллеристы начали подготавливать фейерверки к вечернему представлению. И как только Анна Иоанновна в сопровождении своей свиты и не менее двух десятков особенных людей направилась в Летний дворец, стали разбредаться и все остальные.

Я посмотрел в сторону того генерал-майора, который хотел меня сместить с моего стула. Мне стало любопытно, почему он не воспользуется моментом, чтобы подойти и высказать мне всё своё негодование, когда уже многие из присутствующих пошли прогуливаться по Летнему саду. Впрочем, рядом с ним теперь стоял Андрей Иванович Ушаков и что-то собеседнику втолковывал. Причём глава Тайной канцелярии розыскных дел говорил с генералом, но всё посматривал в мою сторону.