– Я голоден, – сказал Куан. – Слышал я уже достаточно, а теперь собираюсь спуститься вниз и поесть.

– Очень хорошо, – сказал Дэтт, не оглядываясь. Он открыл дверь того, что некогда было капитанской каютой, и махнул мне, чтобы я прошел вперед. Каюта оказалась теплой и удобной. Небольшая койка была смята. На письменном столе валялись в беспорядке куча бумаг, конверты, большая стопка граммофонных пластинок и термос. Дэтт открыл буфет, расположенный над письменным столом, и, достав две чашки, налил в них горячий кофе из термоса, а также бренди в две рюмки в форме тюльпана. Я положил себе в кофе две ложки сахару и вылил туда же бренди, затем проглотил эту горячую смесь и почувствовал, что она творит чудеса в моем организме.

Дэтт предложил мне сигарету.

– Ошибка. Глупая ошибка. Вы когда-нибудь делаете глупые ошибки? – спросил он.

– Это одно из направлений моей бурной деятельности. – Я махнул рукой, отказываясь от его сигарет.

– Забавно, – сказал Дэтт. – Я был уверен, что Люазо не станет ничего предпринимать против меня, ведь я имел влияние на его жену – она была у меня в руках, она не могла действовать против меня.

– Вы только из-за этого вовлекли Марию?

– Сказать по правде, да.

– Тогда жаль, что ваши расчеты оказались неверными. Было бы лучше не вмешивать сюда Марию.

– Моя работа была почти закончена, это ведь не вечный процесс. – Лицо его просветлело. – Ну что ж, в течение года мы вновь проделаем то же самое.

Я спросил:

– Еще одно психологическое исследование со скрытыми камерами и магнитофонами и доступными женщинами для влиятельных мужчин-европейцев? Другой большой дом со всеми приспособлениями в фешенебельном районе Парижа?

Дэтт кивнул:

– Или в фешенебельном районе Буэнос-Айреса, Токио, Вашингтона или Лондона.

– Не думаю, что вы настоящий марксист, – сказал я. – Вы просто жаждете поражения Запада. Марксисты, по крайней мере, утешают себя мыслью о единении пролетариата независимо от границ государств, но вы, китайские коммунисты, получаете удовольствие от агрессивного национализма как раз в тот момент, когда мир созрел для того, чтобы его отвергнуть.

– Я ничем не наслаждаюсь. Я просто записываю, – возразил Дэтт. – Но можно сказать, что для Западной Европы, сохранением которой вы так обеспокоены, лучше реальная бескомпромиссная мощь китайского коммунизма, чем ситуация, когда Запад расколется на государства, ведущие междоусобную войну. Франция, например, очень быстро движется по этому пути. Что она сохранит на Западе, если будет сброшена атомная бомба? Мы завоюем, мы и сохраним. Только мы можем создать настоящий порядок в мире, порядок, который поддержат семьсот миллионов истинных приверженцев.

– Это настоящий «1984 год», – сказал я. – Вся постановка дела, как у Оруэлла.

– Оруэлл, – возразил Дэтт, – был наивным простаком. Слабовольный представитель среднего класса, запуганный реальностями социальной революции. Он не обладал большим талантом и остался бы неизвестным, если бы реакционная пресса не увидела в нем мощное орудие пропаганды. Они сделали из него гуру, ученого мужа, пророка, но их усилия ударили по ним самим, ибо долгое время Оруэлл был величайшим из всех союзником коммунистического движения. Он предупреждал буржуазию о необходимости следить за воинственностью, организацией, фанатизмом, планированием мышления, в то время как семена разрушения сеялись их собственными неадекватностью, апатией и бессмысленным насилием.