Его единственная страсть — кино — была для меня вечной соперницей в борьбе за внимание. Хороший фильм действовал на Крэша сродни наркотику: из зала он выходил, шатаясь, расширенные зрачки почти не реагировали на реальный мир. Он жил в целлулоидной пленке и был готов в ней умереть, признавая лишь тех, кто смог бы за ним последовать. И меня бы утянул, если бы я вовремя не опомнилась.

Уже потом я себя неоднократно спрашивала, какие чувства испытывала к Крэшу. Любовь? Ненависть? Или же рабскую благодарность за то, что он меня не только замечал, но и допускал в свою жизнь. Поначалу, да. Во мне теплилась щенячья нежность: именно так еще слепой кутенок тычется носом в большого и надежного хозяина в надежде получить блюдце подогретого молока. Ради Крэша и его блюдца с молоком я была готова на все. И он это знал. Сволочь! Знал и использовал меня, как дешевую игрушку.

Говорят, все люди делятся на два типа — манипуляторов и манипулируемых. Первые берут от жизни все, что могут, используя окружающих, вторые вынуждены им подчиняться. Я — из второго разряда. Человек второго сорта, не умеющий сказать "нет" даже тогда, когда от этого зависит его жизнь.

Как же так получилось, что Крэш — самый родной мне человек, стал непримиримым и опасным врагом?!

16.00

Я помню тот странный зимний день. С утра сумрачный и слякотный, напряженный, как мужская плоть. Снег валил крупными хлопьями, засыпая щербатый асфальт. Я слонялась по квартире, с тоскою поглядывая на телефон. Крэш не звонил уже несколько дней. Мне так его не хватало! Интересно, что бы сказала моя правильная и порядочная мать, узнав, о наших с ним противоестественных отношениях?! Наверняка бы, вот всем обвинила меня. Меня! Мол, это ты соблазнила мальчика. Для нее он всегда оставался мальчиком. Крэш был эталоном, несмотря ни на что. Ни его порнодетище, ни постоянные скандалы, в которые он регулярно вляпывался, словно в собачье дерьмо, не могли разуверить матушку в нежной, искренней и очень чувствительной душе ее братца. Наверное, она, как и я, также подпала под его магическое обаяние, а потом привыкла находиться в тисках обожания и подчинения. Господи, как он нами вертел! Отец шел на подлог, мать на шантаж, я… Я шла на что угодно, лишь бы быть рядом с ним.

Крэш… Крэш… Язык по-прежнему перекатывает горько-сладкое имя во рту, и оно, словно леденец, становится все меньше и меньше, постепенно теряя свой остро-кислый вкус. Наверное, когда-нибудь наступит момент, и я забуду его и снова научусь жить. Когда-нибудь. Но не сейчас.

В тот день он все-таки мне позвонил. Пьяный, хриплый, растрепанный даже по телефону.

— Барби, ты мне нужна!

Я умирала от этих слов и тут же возрождалась птицей Феникс:

— Срочно! Ноги в руки и ко мне!

— Крэш! Я так скучала!

— Я знаю! Быстро!

— Крэш, милый…

— Ты не поняла, племяшка? — когда он злился, то всегда меня так называл. — Я сказал — быстро!

Через несколько минут, накинув шубку, я уже неслась по лестнице. Крэш позвал, и это главное. Остальное подождет. Узкий, словно рваная перчатка, двор. Мимо остановки, прямо к мосту. Снег слепил глаза желтыми бликами фар, волосы рассыпались и намокли, икры немели от напряжения, чувствуя каждую выбоинку асфальта — каблуки скользили на тонком льду. Пара раз меня подхватывали чьи-то руки, но я отмахивалась: не мешайте мне бежать и падать, когда там ждет Крэш.

Его студия располагалась по ту сторону Охты. Неприметный обшарпанный дом с грязным подъездом.