— Они все время следят за тобой? — спросила она, и он поднял брови в искреннем изумлении.

— Дорогая, ты такая наивная и такая трогательная! Ну разве это не прекрасно? Ты как хочешь вертишь старым дураком и заставляешь его выглядеть идиотом. Иди и надень шляпку. Помни, что каждая минута, которую ты сэкономишь на сборах, — это еще один розовый лепесток в венке любви, окружающем мое сердце.

Он улыбался одними уголками губ, и на его скулах горел румяней. Они стояли на большой слабо освещенной лестничной площадке, окруженные закрытыми дверьми, за которыми собиралась с силами трагедия, нараставшая с каждым часом. Фрэнсис очень остро ее чувствовала, темную и страшную, загадочную и совершенно невыносимую.

— Нет, — решительно сказала она. — Нет, Дэвид, я не хочу.

Он положил руки ей на плечи и заглянул в ее лицо. Она никогда не могла понять, была ли эта его обычная полуулыбка злой, ироничной или странно застенчивой, как ей сейчас казалось.

— Выходи за меня замуж прямо сейчас, — сказал он и подождал, пока в ее глазах не появится недоверчивый огонек.

Он появился, и Дэвид довольно засмеялся, убрав руки и отпустив ее.

— Зачем? — Фрэнсис была все-таки слишком молода, чтобы не задать такой вопрос, несмотря на весь драматизм этого дня.

Он скорчил гримасу.

— Запятнанная йодом рука, — сказал он. — По английским законам жена не может свидетельствовать против своего мужа. Ты сама спросила, солнышко. А сейчас пойдем пообедаем.

В зале старого комфортабельного Биаррита, с его великолепными геранями, турецким ковром и благословенной атмосферой добропорядочного дома произошел незначительный инцидент. В фойе Дэвида остановил, взяв за пуговицу, господин, с которым он был явно незнаком. Фрэнсис пришлось в одиночестве идти в обеденный зал.

Бертран, старший официант, обычно так встречал посетителей, что казалось, он с самого детства находится в услужении у всей семьи. Бертран нашел для нее столик рядом с окнами на Пиккадилли, и она едва успела удобно устроиться, как увидела приближающееся знакомое лицо во главе маленькой процессии. Это была Маргарет Фишер-Спридж с целым выводком закадычных подруг, собравшихся на одну из своих бесконечных посиделок. Фрэнсис подняла голову и улыбнулась так, как улыбаются людям, знакомым с детства, и неожиданно увидела целую гамму чувств на худом птичьем лице. Сначала это была обычная формальная улыбка, потом вежливая радость узнавания сменилась тенью беспокойства. После этого губы презрительно сжались, и взгляд стал ледяным. И, наконец, это лицо превратилось в непроницаемую каменную маску, и миссис Фишер-Спридж с невидящим взглядом прошествовала мимо.

Фрэнсис впервые испытала такое сильное унижение, и внезапно поняла, что оно далеко не последнее. Весь вчерашний день вежливые телефонные звонки держали дом в напряжении. Сегодня утром, когда вышли газеты, телефон замолчал.

Когда подошел Дэвид, она сидела, задыхаясь от обиды. Щеки ее пылали. Дэвид тоже был явно рассержен.

— Чертов репортер, — сказал он, усаживаясь. — Я предложил ему письменное признание во всех грехах и полицейскую фуражку в подарок. Они вам очень надоели в доме?

— Нет, полиция за ними приглядывает.

— О да, конечно. Господи, благослови законы о лжесвидетельстве и оскорблении органов власти. Что с тобой случилось?

Он выслушал с таким понимающим выражением лица, которого раньше она у него никогда не видела.

— Где она? — наконец спросил он, оглядываясь. — Эта старая пучеглазая рыба еще жива?

— Забудь о ней. — Он улыбнулся ей и, потянувшись через стол, накрыл ее руки своими. — Ничего страшного, — весело сказал он.