– Нет, – невинным тоном ответил Карлуш. – Это было бы несправедливо.

7

Суббота, 13 июня 199…

дом Акилину Оливейры, Кашкайш.

Нас проводили в гостиную, которая, судя по обстановке, относилась к женской половине дома: уютное освещение, затейливая керамика и никаких книжных полок. Картины на стенах вызывали недоумение (впрочем, эстетические взгляды полицейского инспектора из Лиссабона вряд ли кого‑нибудь здесь интересовали). Я уселся на один из двух кожаных диванов бежевого цвета. Над камином висел портрет какого‑то усохшего субъекта. Портрет почему‑то рождал чувство тревоги, беспокойства.

На толстом стекле кофейного столика лежали журналы «Караш», «Каза», «Масима» и испанский «Ола!». Были в комнате и растения, и композиция из лилий в горшках. На полу лежал персидский ковер.

Доктор Оливейра ввел в комнату жену. Ростом она была, наверное, не выше дочери, но сантиметров десять ей прибавляла прическа – высокая, с пышно взбитыми светлыми волосами; строгое лицо слегка припухло после тяжелого сна, вызванного барбитуратами, и она попыталась это скрыть, густо намазав веки. Ее губы были подведены темным контурным карандашом. На ней были кремовая блузка, лифчик, подчеркивающий грудь, и короткая шелковая юбка того же цвета с позолоченным пояском.

– Нам бы хотелось поговорить с вашей супругой наедине, сеньор доктор.

Тот было заупрямился, как‑никак это был его дом, но жена что‑то негромко сказала ему – слов я не разобрал, – и он вышел из комнаты.

– Когда вы в последний раз видели вашу дочь, дона Оливейра?

– Вчера утром. Я отвезла ее в школу.

– Во что она была одета?

– На ней была белая футболка, голубая в желтую клетку мини‑юбка. Туфли‑бульдожки, как все они сейчас носят, украшенные стразами. На шее тонкий кожаный ремешок с дешевым камешком.

– Никаких колготок в такую погоду?

– Нет, только трусики и лифчик.

– Фирма?

Она не ответила, лишь закусила нижнюю губу.

– Вы слышали вопрос, дона Оливейра?

– Меня просто…

Карлуш подался было вперед, но диван скрипнул, и он замер. Припухшие карие глаза сеньоры Оливейры заморгали.

– «Слогги», – сказала она.

– Вам что‑то неожиданно пришло в голову, дона Оливейра?

– Ужасная мысль… когда вы заинтересовались ее бельем.

– Ваш муж уже рассказал нам, что Катарина с некоторых пор стала жить половой жизнью.

Карлуш откинулся на диванную спинку. Женщина потрогала пальцем губу с размазанной помадой.

– Дона Оливейра?

– Разве вы что‑то спросили меня, инспектор Коэлью?

– Мне хотелось бы знать, о чем вы задумались. Это может оказаться полезным.

– Всякая мать боится, что дочь ее могут изнасиловать и убить, – ответила она быстро, но так, словно сама не допускала подобной мысли.

– Каковы были ваши отношения с дочерью последние пару лет?

– Он же рассказал вам о… – Она осеклась.

– О чем именно? – быстро спросил я.

Она метнула взгляд на Карлуша.

– О том, что мы с ней не ладили.

– Мать и дочь не обязательно…

– Соперницы, – закончила она за меня.

– Соперницы? – Я удивился, и она этим воспользовалась:

– Не думаю, что это поможет вам найти Катарину.