— Для почина хватит! — крикнул Иван Матвеич. Сеть подняли и развязали. У меня в глазах зарябило— так сверкала на солнце трепещущая килька. Когда ее стали ссыпать в ящик для рассола, словно опаловое сияние поднялось—мельчайшие брызги воды, взметенные вверх ударами тысяч хвостиков. Но Иван Матвеич взял лопату и спокойно, «домовито» разбросал соль. Килька сразу и замерла.

Во второй сети кильки было уже больше, а в третьей еще больше. Нас всех охватил такой азарт, что мы забыли обо всем на свете. Трудились все — от капитана Фомы до поварихи тети Насти. Движения стали такими слаженными, будто мы раз сто репетировали перед этим. Вот только что опустили сеть — и уже тянут ее обратно. Тяжело провисающая под трепыхающейся килькой— там ее кишмя кишит — сеть дружно и весело, под шуточки ловцов подхватывается, и килька быстро выгружается в плоские ящики, где ее солят и перемешивают, а затем складывают в ящики. Ящики забивают досками и сносят на бак. Забивала тетя Настя, как мужик, а мы с Ефимкой носили. Ящики тяжелые, по двадцати пяти килограммов, но мы сгоряча не чувствовали тяжести. Носились с ящиками, словно в них был пух. Скоро мы так загрузили палубу, что еле оставалось место пройти.

Фома велел грузить в трюм. Он был очень доволен.

— Давно такого улова не было, кто-то удачливый здесь есть...— И он посмотрел на меня.

Мы поработали еще часа два, и Фома скомандовал:

— Отбой!

Плохое настроение его прошло.

Счастливо улыбаясь, заморенные, вспотевшие ловцы стали рассаживаться у ящиков с килькой.

Другие суда еще ловили. Самолет, пикируя и снова легко, по-птичьи, взлетая вверх, «наводил» на кильку то одно, то другое судно, как хозяин, распределяя косяки между рыбаками. Я вспомнил о «почерке» в воздухе. Никакой нервозности в «почерке» Глеба я не видел. Казалось, уверенно хозяйничал он в небе, и ловцы это заметили. Покуривая, они стали хвалить Львова: «Молодец, умелый, ловкий! Хорошо на косяки наводит».

Я невольно тогда подумал, что, должно быть, такая работа дает Глебу огромное моральное удовлетворение. И вдруг вспомнил другое. Однажды зимой попалось мне на глаза его письмо к Лизе, она его забыла на постели, и несколько строк я невольно пробежал глазами. Вот что писал Глеб: «Самые заветные мечты мои потерпели крах. Вместо настоящего дела — поиски кильки».

Но ведь каспийские летчики не только кильку ищут. Они ведут разведку тюленей и крупной рыбы, в любую погоду держат связь, спасают ловцов, попавших на дрейфующие льдины. Все их существование — бесконечная борьба со стихией за жизнь рыбака. Летом в синем просторе и зимой в туман, снегопад, гололедицу, бурю они пересекают Каспий по всем направлениям. Море разбивается на квадраты, и они метр за метром ищут с воздуха попавших в относ рыбаков. Как же надо было не любить, а презирать дело своей жизни, чтоб свести его сущность к самому малому — «искать кильку»!

Верно, душа его ныла и трепетала, как эта самая килька, попавшая в сеть, что он не Валерий Чкалов, не Громов, не Водопьянов. Ох, как хотелось ему подвигов, славы! Собственно, каспийские летчики каждый день творили подвиги, но они считали это просто работой.

Мне не хотелось думать о Глебе. Прислонившись ноющей спиной к борту, я стал слушать ловцов. Как они ни устали, но тут же пошли рассказывать всякие истории про относы, крушения, про то, как их не раз выручали пилоты. Теперь, когда я поработал вместе с ними, все точно роднее мне стали, ближе.