— Я ударилась об угол столика. Прямо тем местом, где у меня ссадина.

— Какая ссадина?

— Я упала вчера, — она вздохнула. — Ничего, пустяк.

Он невольно отметил, что она употребила это же слово, говоря о той загадочной, неутешительной прошлогодней ночи.

Это не пустяк!

Он нагнулся и подхватил ее на руки, впитывая в себя ее всю — и небольшой вес, и тихое, удивленное «ах!», и внутри у него шевельнулось что-то тяжелое, холодное, опасное.

— Честное слово, Митч, это совершеннейший пустяк.

Опять пустяк! Но он больше не верил этому слову, слетавшему с ее губ. Его губы жестко, сурово сжались.

— Позвольте мне самому в этом убедиться.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Позвольте мне самому в этом убедиться…

Эмили сознавала, что нельзя поощрять склонность Митча командовать и вообще следовало восстать против его постоянной привычки брать ее на руки, как и против хозяйской манеры, с которой он распахнул плечом дверь спальни. Но как могла она изобразить негодование, если внутри все сжалось от ожидания и острого, откровенного желания?

Потому что это была дверь его спальни.

Она слабо дернулась в его руках и услышала его «не трепыхайтесь». О боже! Она не могла совладать со сладкой дрожью, пронизавшей тело. На мгновенье его руки крепче сжали ее талию и бедра и стремительно, так, что у нее закружилась голова, опустили на кровать.

Она приподнялась на локтях и впилась в него глазами.

— Я уже сказала, что мои ссадины — пустяк…

— Дайте мне самому убедиться.

Он смотрел не нее, и от него исходили горячие, осязаемые волны и еще нечто более глубокое, сильное, неистовое — вызов? Ее сердце застучало в том же ритме, в каком он произнес слова «дайте убедиться».

Она медленно повернулась, легла на бок и обнажила ногу до самого бедра.

— Удовлетворены?

На щеке у него дрогнула мышца, в глазах что-то сверкнуло. Его глаза остановились на том месте, где на перламутровой коже красовался черно-синий некрасивый синяк. Зрелище явно не из привлекательных. Судя по тому, как Митч поморщился, он, видимо, разделял ее мнение.

— У вас сразу появляются синяки?

— Да. Все равно как у спелого персика. — Она улыбнулась дрожащими губами и дрожащей рукой поправила полу халата. Как глупо! Не следовало покупаться на этот вызов, не следовало обнажать обезображенное бедро.

— Вы не скрываете еще каких-нибудь… поврежденных фруктов?

Можно подумать… похоже, будто он… Нет! Эмили замерла.

— Вы же поверите мне на слово?

— Нет!

Так она и думала!

— В вас говорит журналист.

— Журналисту нужна информация.

Он произнес эти слова самым естественным тоном, но в его глазах ясно читался скрытый смысл. Он присел к ней на кровать. Увидев вблизи его обнаженные бицепсы, Эмили почувствовала, как сердце понеслось вскачь вперегонки с мыслями. Неужели у него на уме нечто больше, чем исследовать ее синяки?

— Иногда журналисту приходится… — твердыми руками он повернул ее к себе и взялся за концы завязанного бантом пояса, — …самому раскрывать правду.

Митч почувствовал, что она задрожала. Впрочем, возможно, это дрожал он сам. Весь его мир стронулся с точки опоры, когда он медленно распахнул на ней пеньюар и его взгляду открылось ее тело во всем его нагом, роскошном, землянично-сливочном великолепии. Он не мог вообразить себе ничего подобного даже в самых смелых, самых пылких мечтах.

Потрясенный, онемевший, Митч провел кончиками пальцев от ее шеи до пупка и увидел, как ее губы приоткрылись с невинным сладострастием.