Что вы делаете? — набежал на них Ветер. — Он же может вырасти и стать дубом.

Нашей деревне дубы не нужны, — сказали козлята. — Нам и чилижника хватит.

«Ну нет, — подумал Дубок, — я так просто не сдамся». Оправился маленько и пошел в рост. Поднялся, чтобы его козлята достать не смогли.

Козлятам он теперь был не по росту. Но увидели его телята. Позарились на его листочки, объели их.

Что вы делаете? — набежал на них Ветер. — Он же может вырасти и стать дубом.

Нашей деревне дубы не нужны, — сказали телята. — Нам и ракитника хватит.

«Ну нет, — подумал Дубок, — я так просто не сдамся». Оправился маленько и пошел в рост. Поднялся, повыше, чтобы его телята достать не смогли.

Телятам он был теперь не по росту. Но увидели его лошади. Позарились на его листочки, объели их.

Что вы делаете? — набежал на них Ветер. — Он же может вырасти и стать дубом.

Нашей деревне дубы не нужны, — сказали лошади. — Нам хватит и верб.

«Ну нет, — подумал Дубок, — я так просто не сдамся». Оправился маленько и опять пошел в рост. Поднялся, расправил плечи и стал большим и могучим.

И заблеяли козлята:

Вот и у нашей деревни Дуб есть.

Замычали телята:

Наш Дуб. У нашей деревни вырос.

А как же, — заржали лошади, — нашей деревне без Дуба нельзя.

И часто, когда становится жарко, лошади приходят под широкую тень его. Стоят и дремлют, слушают, как свистит в темных дуплах Ветер. Дупел было бы меньше у Дуба, если бы не ощипывали его когда-то козлята, не обирали его листочки телята, если бы не объедали его лошади. Но кто же знал тогда, что тоненький неуклюжий стебелек разрастется в такое могучее дерево!

виляй

Жил у бабушки Агафьи пес Виляй. Встарь еще жил, а до сих пор у нас на селе его помнят. Правда, Виляем его только дразнили, имя у него другое было, а какое — забыли все. Виляем его прозвали, когда он еще кутенком-ползуном был. Стоило, бывало, кому-нибудь остановиться возле него, как уж он хвостиком начинал повиливать.

— Трусишь? — спрашивали его братья.

— Нет, — отвечал он.

— А чего хвостом водишь?

— Да это чтобы видели все, что я живой.

Так было, пока он ползуном был, но и когда подрос, не изменился. Стоило, бывало, кому-нибудь глянуть на него построже, а уж он начинал изгибаться, поскуливать, хвостом вилять.

— Трусишь? — спрашивали его, бывало, соседские собаки. — Нет, — отвечал он.

— А чего же ты перед каждым прохожим гнешься и хвостом виляешь?

— Да это чтобы видели все, что молодой я и у меня все в движении.

И когда старость его пригорбила, все таким лее остался. Бывало, кого ни увидит, тому и кланяется, виляет хвостом обтрепанным.

— Трусишь? — спрашивали его седые, уважаемые на селе псы.

— Нет, — отвечал он.

' — А чего ж хвостом повиливаешь?

— Да чтобы видели все, что хоть и стар я, а гибок: вон как хвост гнется.

И трунили над ним щенки-шалуны при встрече:

— Дедушка Виляй, хвостом повиляй, — ив открытую смеялись.

И он не обижался на них, говорил:

— Какие вы шутники, ребятишки, шутите над стариком. А я вот хоть и стар, а извивист, все во мне живет.

Давно уж он помер, а его все еще помнят на селе у нас. Правда, настоящее имя давно забыли, а вот что он Виляем был — помнят. Извивистый был пес, запомнился.

ВЕРБЛЮД С ИЗЪЯНОМ

Рождались на земле лошади, рождались коровы. Родился однажды и Верблюд.