К самым высотам Касум подъехал на попутных машинах, а дальше надо было идти пешком. Нелегко пришлось корреспонденту: горные тропы и дороги были уже под снегом, кое-где завалены камнями, обвалами, а местами обрушились. Кое-где пришлось пробираться на четвереньках, а то и ползком. Хорошо, что он надел грубую, с шипами, обувь альпиниста. Лохматая заячья ушанка и медвежья шуба надежно укрыли от холода, а чем выше поднимался Касум, тем злее становился мороз. Под шубой корреспондент прятал надежного друга — фотоаппарат «ФЭД», которым надеялся заснять самого снежного человека.

Когда солнце, опускаясь, коснулось горных вершин, Касум был уже на Шайтан-перевале и здесь немного отдохнул, в той самой похожей на караван-сарай постройке, где обычно отдыхали дорожные рабочие. Уже совсем стемнело, когда Касум увидал тусклые огни Шубурума.

Надо было прежде всего где-то устроиться на ночлег, и, миновав на окраине аула у дороги свежую могилу с каменным памятником, Касум постучался в первую же саклю. Никто не отозвался. Постучался во вторую — снова глухое безмолвие. И в третью не смог достучаться… «Да что ж это такое?! — испугался Касум. — Неужели люди внезапно покинули аул? Неужели ни одна дверь не откроется передо мной? Но если хозяева уехали, отчего же заперты двери?» Встревоженный, Касум медленно шел по тесным проулкам…

Могла ли Айшат не верить отцу, человеку, которому уже двадцать лет шубурумцы доверяют руководить сельсоветом? А ведь отец сам видел каптара… Пусть издали, но все-таки видел. Горцы говорят: «Что видел — правда, что слышал — ложь». И девушке вдруг стало страшно. Айшат проворно вскочила с тахты и заперла дверь сакли. Не успела отойти, кто-то негромко постучал. Мгновенно Айшат оглядела комнату, схватила со стены отцовский кинжал, вынула из ножен. Стук повторился, тихий голос сказал за дверью:

— Открой, это я!

— Кто ты?

— Да я, Хамзат.

— Нет, нет, это по твой голос.

— А чей же?

— Если это вправду ты, Хамзат, то скажи…

— Что сказать?

— Скажи… Скажи: животные болеют гипертонией?

— Нет.

— На самом деле это ты, Хамзат?

— Да, я. Открой.

— Ну что тебе? Зачем стучишься, когда я одна?

— А мне больше никто и не нужен. Хочу сказать тебе пару слов.

— Ну, говори, я слушаю.

— Открой же, Айшат.

— Нет, я одна…

— Я должен сказать тебе очень, о-чень важное…

И Айшат не устояла… О, скольких женщин погубило любопытство и скольких оно еще погубит!

Хамзат вошел, прикрыл дверь, оглядел девушку. Взгляд его показался Айшат странным.

— Ну, что ты хотел мне сказать? — спросила она, отступая в глубь комнаты.

— Зачем этот кинжал?

— Он тебе не мешает.

— Нет, но…

— Говори же скорее! Люди могут вернуться. Что подумают, если застанут нас наедине…

— Я долго искал случая побыть с тобой наедине! Айшат…

— Что?

— Я люблю тебя, Айшат, — промолвил Хамзат, подходя ближе.

— Нет, нет, не говори мне этого…

— Говорю и буду говорить. Хватит! Я долго терпел.

Хамзат попытался обнять девушку, но Айшат приставила кинжал к его груди.

— Не смей!.. Хамзат, не теряй рассудка! Уходи. Уходи прочь!

— Нет, Айшат, не уйду.

— Отец может вернуться.

— Пусть. Пусть все знают, что ты моя, только моя!

— Но я не люблю тебя.