— Я так и не поблагодарила тебя, — сказала я.

— За что?

— За то, что рискнул ради меня жизнью.

— Но ты…

— Ладно, ладно. Не будем в сотый раз. Умно или глупо ты поступил — неважно, главное, что храбро. И… и спасибо тебе за это.

Сет накрыл мою руку своей.

— Не за что меня благодарить.

Я встала.

— Ну, теперь, когда с сантиментами покончено, давай займемся делом. Раздевайся.

— Дел… — начал Сет. — Как раздеваться?

— До трусов.

— Мы, что же, дошли до любовных игр?

— Хватит вопросов. Раздевайся.

Я отправилась в кухню, взяла там кое-что, остальное достала из сумки, которую привезла с собой. Когда вернулась, Сет уже сидел на диване в одних боксерских трусах. Сереньких, фланелевых. Прелестно. Я поставила на пол тазик с теплой водой, присела рядом. И принялась макать туда губку и протирать Сету ступни.

Некоторое время он молчал. Потом спросил:

— Репетируешь евангельский сюжет? Кажется, там тоже кто-то омывал Иисусу ноги.

Смочив губку в очередной раз, я двинулась выше.

— Не волнуйся, — сказала я. — Превратить эту воду в вино я не потребую. Пока не закончу, во всяком случае.

И начала протирать икры. Не слишком мускулистые, с рыжеватыми волосками.

— Обычай омовения ног — старше Евангелия. Существовал у множества народов задолго до Нового Завета. Омывали ноги обычно царям, великим полководцам.

— Ты омывала ноги царям и полководцам? — шутливо удивился он.

— Да.

— Ого. Вот уж не думал, что окажусь в такой компании.

Я улыбнулась.

— Напрасно. Поэты и барды пользовались уважением не меньшим. И обращались с ними соответственно.

— О, добрые старые времена… Сейчас если нам заплатят — и то уже хорошо.

Я со всей осторожностью обтерла раненое бедро.

— Да. Но зато и голову не отрубят, если сочинение не понравится.

— Ты рецензий на мои книги не читала…

— Читала, но только хорошие.

Протерев обе ноги, я бросила губку в тазик, отодвинула его. Сет приподнялся было, но я велела сесть обратно.

— Это не еще не все.

Взяла бутылочку массажного масла, которую принесла с собой, плеснула немного в ладонь. Запахло миндалем.

— Я тебя всего лишь вымыла.

И с той же неспешностью принялась втирать масло, снова начав со ступней.

Омовение — чувственный процесс, но умащение чувственней вдвойне. Если не втройне. Подшучивать друг над другом мы перестали. Сет, затаив дыхание, следил за движениями моих рук, и, заглянув ему в глаза, я увидела в них не только удивление и возбуждение. Но и любовь… такую сильную, что невольно отвела взгляд. Английским языком он владел в совершенстве, но порой это искусство не шло ни в какое сравнение с тем, что он говорил мне глазами.

Покончив с ногами, я залезла на диван и занялась спиной и грудью. Массаж я умела делать не хуже, чем танцевать. Знала, где какие группы мышц находятся и как их следует разминать. Над Сетом пришлось поработать основательно, так он был напряжен и негибок — то ли от сидячего образа жизни, то ли от пережитого стресса. А может, от всего сразу.

Наконец я закончила. Он, не боясь перемазать маслом ни меня, ни диван, тут же откинулся на спинку и притянул меня к себе. Я прижалась щекой к его гладкой, скользкой груди, благоухавшей миндалем.

— Ах, Джорджина… — вздохнул он. — Хотелось бы мне ответить тебе тем же.