Сколько бы Эйка ни набивалось в собор, запаха от них не было. От людей воняло, Санглант достаточно долго прожил среди них, чтобы знать это. При дворе короля всегда стоял смрад от скопления большого количества людей. Деревни и поместья отличались своими запахами пота, плесени, шерсти, навоза, гнилого мяса, женских выделений, запахов кожевенных, мясных, сыродельных и иных заведений. Он подозревал, что, по мнению Эйка, от него тоже воняло, хотя Санглант был лишь наполовину человеком. Завоняешь тут! Он не мылся несколько месяцев. Собаки были чище, чем он.

О Боже, он не лучше лесного зверя, катающегося в грязи. Санглант делал все, что мог, чтобы следить за собой, но что толку?

Когда, наконец, король Генрих соблаговолит обратить внимание на Гент? Санглант понимал, что не сможет умереть здесь, среди собак. Дар его матери был проклятием — умереть было бы огромным счастьем. Эта милость была оказана его бравым «драконам», кости которых догнивали в крипте собора или издавали чарующие звуки во флейте Кровавого Сердца. Санглант предполагал, что какое-то событие могло отвлечь и задержать Генриха. Не во имя Сангланта, месть — слишком большая роскошь, но Генрих должен вернуть Гент.

И кто-то должен остановить Кровавое Сердце.

Если только трезво взглянуть на то, что лежит на виду, — ответ очевиден. Он удивлялся, что так долго не замечал этого. Он знал, как убить Кровавое Сердце: достаточно подобраться поближе.

— Чтобы я от вас более никаких жалоб не слышал, жалкое вы создание! — обругал его вместо введения наставник. Улыбки на его лице не было, но в интонации сквозило затаенное злорадство. — Господин ваш отец прислал ответ на недостойную просьбу освободить вас от данных обетов. Разумеется, лорд Харл решил оставить вас в монастыре. Вы должны будете замаливать грехи своей родни, как живущих, так и умерших членов семьи. Вам надлежит молиться также и о собственных грехах, о вашем недостойном поведении. Может, из вас еще выйдет что-нибудь путное. А теперь, — он умело и привычно пустил в дело свой прут, с размаху опустив его на руки Айвара, — займитесь делом!

Что ему оставалось? Ежедневная монастырская рутина была своеобразным утешением для его мятущейся души. На всю жизнь в ловушке. Лиат отказалась от него, несмотря на все, что он наобещал ей.

Лишь раз в день монотонность прерывалась. Раз в день он чувствовал, как отступает оцепенение, сжимавшее его сердце и душу. Но и это событие было омрачено помехами и трудностями.

— Очень жаль, что мы не можем подобраться поближе, — сказал Болдуин. — Она все очень гладко излагает, но между нами забор.

— Что значит какой-то забор? — кипятился Эрменрих. — Как ты можешь сомневаться в ее словах, Болдуин? Неужели ты не чувствуешь, что каждое ее слово дышит искренностью?

— Как можно быть убежденным в искренности человека, видя его лицо лишь через дырку от сучка? А что если ее к нам подослали?

— «Подослали»! Много чести! — выдавил сквозь прижатые к губам кулаки Зигфрид. Его голова была опущена, а глаза зажмурены. Казалось, он валял дурака.

С тех пор как Таллия появилась в Кведлинхейме и начала монотонно-страстным голосом проповедовать искупление Благословенного Дайсана, его смерть и возрождение, внутренняя борьба, казалось, разрывает бедного Зигфрида на части.Четверка приятелей были не единственной ее аудиторией. После каждой вечерней службы она выходила, босая, из колоннады и подходила к забору, разделявшему мужскую и женскую половины. Каждый день последних трех месяцев, какой бы ужасной ни была погода, она опускалась на колени, облаченная лишь в ветхую рясу послушницы, и молилась. Мало кто молился с нею ежедневно.