— Смерть — причина жизни, — говорила Таллия. — Принеся в жертву святого Дайсана, приказав заживо содрать с него кожу, императрица освободила его от земной оболочки. Так он навеки освободился от своего тела, которое не нужно в Покоях Света.

— Но почему такая ужасная смерть? Ведь он же страдал!

— Он еще прежде страдал от наших грехов. — Таллия развела руки, подняв их открытыми ладонями вверх. — Это лишь кожа, из праха, ничего более. Как и все остальное вне Покоев Света, она запятнана тьмой. Мы восходим к Господу не во плоти, а нашим духом. Душа наша поднимается в Покои Света.

— Но как тогда святой Дайсан мог вернуться на землю и опять ходить со своими апостолами, если у него не было тела?

— Есть ли сила, которой Бог не владеет? Что неподвластно Господу? Божья мощь создала Вселенную. Она создала нас. Ах! — Таллия качнулась, и Хатумод, такая же крепкая и упитанная молодая особа, как и ее брат, подхватила и поддержала ее. — Владычица, благослови! — произнесла Таллия высоким, пронзительным, изменившимся голосом. — Я вижу свет! Сияние ангелов — оно пронизывает мрак, окружающий землю. — Таллия опускала голову и, казалось, теряла сознание.

Айвар отпрянул было от дырки, но Болдуин, Эрменрих и Зигфрид мгновенно прижали его обратно, чтобы ничего не пропустить.

— Что-то случилось! — воскликнул Эрменрих. Зазвучали колокола к вечерней службе, и все четверо поползли на свои места в колонне.

Айвар, не обращая внимания на позу Мастера-Надуты-Губы, внимательно изучил женскую колонну, но леди Таллии среди послушниц не было. А ведь она никогда не упускала шанса помолиться, посетить церковь!

Не появилась она к вечерней службе и на следующий день.

— Хатумод говорит, что Таллию разбил паралич.

— Дьяволы овладели ею из-за этих еретических дум, — витийствовал Зигфрид, увлеченно обгрызая ногти. — Она была одержима Врагом! Враг бодрствует и готов проникнуть в любую щелочку, использовать любое слабое место в убеждениях смертных.

— Не неси ахинею, — отмахнулся Эрменрих. Он умел уступать желаниям других, как уступил желанию своей матери, самоотречении и смирно вступив в монастырь, но сейчас он не выглядел умиротворенным. — Хатумод говорит, что она лежит как мертвая, на лице лишь слабый румянец. Это Бог отметил ее, чтобы испытать ее веру, а не Враг.

— Она так мало ест, что могла просто ослабеть от голода, — предположил Болдуин, аппетит которого был постоянен и надежен, как восход солнца. — Моя тетка говорит, что это верный признак истощения, когда фермеры слишком слабы, чтобы сеять. Епископы в такие времена раздают зерно, якобы ради Господа, но моя тетка говорит, что ради нашего же благосостояния.

— Болдуин! — Бедный Зигфрид, казалось, был в шоке. — Как ты можешь говорить такие вещи! Да к тому же еще в Божьем доме, да простит тебя Господь.

— Правду можно говорить в любом месте, в ней нет непочтительности к Богу!

— Тише, ребята! — успокоил их Айвар. — Споры нам не помогут.

Все же и им овладел внезапный страх, причины которого он не мог понять.

И наконец, через четыре дня, они увидели, как Таллия, опираясь на руку Хатумод, медленно приблизилась к забору.