— Но я не…

— Это «орел». Ты знаешь, что они приносят присягу? Им не разрешено общение такого рода ни с кем, кроме своих же «орлов», под страхом быть изгнанными. Хотя, конечно, ты парень симпатичный, язык подвешен, да и король далеко. У всех у нас есть маленькие слабости.

— Но мы не…

— Значит, все-таки «орел».

— Отец, мы разговаривали. Ты же знаешь, я всегда говорю тебе правду. Я услышал, что она плачет, пошел посмотреть. Я утешал ее, и это все. Не можешь ли ты послать вместо нее другого вестника к королю?

— Почему она не может вернуться ко двору? Это ее долг.

— У нее при дворе враг.

— У «орла» при дворе враг? С чего бы кто-то вообще заметил «орла»? Может быть, она провинилась перед королем?

— Нет, совсем не то. Один аристократ, аббат, преследует ее и хочет сделать своей любовницей.

— Хм… — Лавастин подошел к ставням и снова открыл их, застыв в потоке ледяного воздуха. Он нагнулся, высматривая что-то во дворе.

Ни у кого не могло появиться и тени сомнения, что Лавастин правит здесь. У него не было роста и стати короля Генриха или его собственного двоюродного брата Джефри. Но, даже стоя босиком, в одной ночной рубахе, он выглядел правителем, настолько уверенно он смотрел вокруг. В его песочного цвета волосах блестела седина; немолодой, он не был и стар, то есть ему не угрожали упадок сил и утрата жизненной энергии. Алан мог только мечтать о такой уверенности, позволяющей простым движением руки, открывающей окно, показать всему миру, что ты твердо стоишь на ногах и по праву занимаешь свое место под солнцем. Тетя Бел была столь же уверена в себе, как и его приемный отец, Генри.

— Это вполне понятно, если сей джентльмен достаточно нахален. Станет она его наложницей, ее выкинут из «орлов». А когда она и ему наскучит, ей не к кому будет обратиться, кроме родни.

— У нее нет родни.

— Тем более. Разумная девушка, вдвойне разумная. Ей лучше с «орлами». — Он закрыл одну ставню, оставив вторую открытой, подозвал Ужас, Страх, Счастье, Страсть и привязал их к кольцу в стене. — Но я не понимаю, почему она доверилась тебе.

Алан заколебался. Он хотел было сказать: «Потому что она так же дика, как собаки, и доверяет мне», но не решился.

— Даже не знаю, — промолвил он наконец. Лавастин заметил его колебание:

— Алан, я понимаю, эта симпатичная «орлиха» могла тебе понравиться, но ты тоже понимаешь, почему именно тебе надо быть особенно осторожным.

Он уже был неосторожен со служанкой леди Альдегунды, соблазнявшей его под деревьями. И если бы не бесчинство собак, он поддался бы овладевшему им грубому желанию. Научил ли его чему-нибудь этот случай?

— Я не стал бы, раз я женюсь на леди Таллии.

Это уже слишком. Он сел на скамью и уткнулся лицом в бок Тоски. Густая вонь псины выбила из него все нечистые мысли, во всяком случае большинство из них, потому что образ Таллии слишком прочно засел в нем, чтобы что-то могло его выбить. И почему, собственно, такие мысли считаются нечистыми? Разве вожделение не от Владычицы и Господа, которые постановили, чтобы мужчина и женщина вместе создавали детей?

— Чего бы ты не стал, раз женишься на леди Таллии? — с любопытством спросил Лавастин.

— Она такая святая, чистая. Было бы нехорошо, если бы я пришел к ней не таким же чистым, как она.

— Это возвышенное чувство, Алан, я могу только гордиться тобой и уважать его в тебе. Тем более хорошо, что «орел» сегодня покинет Лавас. Если в тебе разовьется симпатия к ней, то трудно будет сохранить чистоту по отношению к будущей невесте.