— Я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, что это такое и что это означает, что еще Па запер во мне и о чем он сам еще не знал. Я знаю только, что он старался защитить меня. Что если я вернусь ко двору короля? Хью держит Ханну заложницей, чтобы заставить меня вернуться. Что станет с ней, если я не вернусь? О Владычица, я не знаю, что делать! Я боюсь за Ханну. Но если я вернусь ко двору короля, Хью снова поработит меня. Мне некуда бежать. Я боюсь.

— Тогда, может быть, хватит убегать?

Она нервно рассмеялась:

— И дать себя найти? И он меня поймает?

— Найди себя. — Ответ не слишком гладкий. Ответы редко бывают гладкими. Но ему казалось, что они сейчас ближе к сути. Лишь если они смогут докопаться до сути, можно будет найти выход, обнаружить путь к решению.

— Гноси сеаутон, — пробормотала она. — Познай самого себя. Ответ жриц древнего оракула в Тельфи, жриц древних богов.

Его рука. Его память вернулась к нему настолько неожиданно и мощно, что он прикрыл глаза.

— Пусть тебя ведет то, что появится перед тобою первым. — Это были вовсе не похороны. Это была его собственная меднокожая рука. Вот что это означало.

— Какие похороны?

Он стряхнул с себя подробности забытого сна:

— Мой сон о Пятом Сыне, который я видел этой ночью.

— У меня по ночам бывают лишь кошмары.

Голос Лиат был так тих, что едва слышался за треском горящих поленьев в камине.

— У меня никогда не было настоящих видений, только сквозь огонь, а это вовсе не видение — а просто портал.

Не осознавая, что делает, Алан вытащил мешочек с груди и открыл его. Он положил нежную красную розу на ладонь и показал ей. Цветок жутковато поблескивал в свете пламени.

Лиат широко раскрыла глаза.

— Роза Исцеления! — прошептала она благоговейно. Затаив дыхание, она смотрела на цветок, не пытаясь к нему прикоснуться.

Лепестки жгли ладонь. Алан быстро вернул розу обратно. Слегка дрожа, он взял еще полено и положил на раскаленные угли. Оно задымилось, вспыхнуло, запылало по всей длине.

Лиат снова вытерла нос тыльной стороной ладони и взглянула на Алана. Поколебавшись, она положила руку на его плечо. Прикосновение было легким, почти незаметным, и все же по этому простому жесту Алан понял, что, как и с собаками, он навсегда завоевал ее доверие.

Отец уже проснулся.

— Алан! — Он отпихнул Ужас и опустил ноги на пол. Поднявшись и потянувшись, граф нахмурился. — Открой-ка ставни.

Тот повиновался. Кожу, как куча комаров, кольнули иголочки холодного ветра.

— Закрой, — сказал Лавастин, окинув его взглядом. — Мы об этом не говорили? Ты должен особенно остерегаться.

— Остерегаться чего?

— Надеюсь, ты не будешь мне рассказывать, что ты выходил по нужде, когда у нас есть здесь горшок и есть кому его выносить? — (Алан покраснел, поняв, о чем думал его отец.) — Где ты был?

— Внизу, в зале, говорил с…

— Только говорил?

— Только говорил, ничего больше!

— Может быть, несправедливо ожидать от тебя слишком многого. Редкий мужчина в твоем возрасте сдержится, когда под носом находится лакомый кусочек… Если Бог хотел бы, чтобы мы оставались чистыми, как ангелы, нас скроили бы немного иначе.

— Но я не…

— Это «орел».