Журавель снова задумался, будто оценивая слова лейтенанта. Затем покачал головой еще раз и вышел на улицу.

— Ну-ну, — усмехнулся лейтенант, глядя на закрывающуюся дверь. — Смотри, пупок не надорви от усердия, пахарь.

День. Днем работы не много. Веселье начнется позже, ближе к вечеру. Напьются алкаши, повыползает на улицу молодежь. Странные они нынче стали, не то что раньше. Порядок был. Отца-мамку слушали. А теперь им никто не указ. Пойдут суматошные звонки: пьянки, драки, периодически переходящие в поножовщину, а то и в стрельбу. Экзотика городской жизни. Пока же можно отдыхать.

Нужный дом оказался панельной пятиэтажкой. Вопреки расхожему мнению, жили здесь далеко не бедные люди. Иномарок у подъездов — только что бамперами в помойку не тыкались. Дворик маленький, деревьев, как в лесу. Журавель остановился, огляделся. Летом тут замечательно, но по осени, когда листва облетает, довольно серо. Голые, черные стволы под дождем — зрелище трагичное и впечатляющее, как казнь на рассвете.

Хлопнула дверь подъезда, вывалилась на улицу пара явно подгулявших парней — не поймешь, кто кого тащит. Рановато начали. Посмотрели мутно на простоватого сержанта и побрели в глубину двора к покосившейся беседке. Тотчас же в одной из квартир взвыл магнитофон. Открылось окно, высунулась молоденькая, смазливая мордашка. Песня звучала уже не только на весь дом, но и на весь квартал.

— Ма-акс, иди домой! Я кому сказала! — истошно возопила мордашка.

Макс не отреагировал. Продолжал упорно двигаться в прежнем направлении, покачиваясь по-матросски и подпирая плечом пребывающего в прострации приятеля.

— Ма-акс! Оглох, что ли?

Журавель поспешил к нужному подъезду, пробормотав на ходу:

— Разве это жизнь? Что ж это за жизнь такая, без уважения?

Поднявшись на этаж, он остановился у дверей квартиры и нажал кнопку звонка. Ждать пришлось довольно долго. Почему-то Журавель не слышал шагов за дверью и даже щелканья замка. Может быть, замок был хороший. Дверь открылась. На пороге стояла молодая женщина. Конечно, с момента исчезновения мужа прошло слишком много времени. «Великая скорбь» давно испарилась.

Хозяйка дома оказалась дорого одетой и отменно накрашенной. Все вроде бы выглядело естественно, но… сквозило в облике женщины нечто, заставившее Журавеля подумать: «Красилась ты, дамочка, долго и старательно, а вот одевалась-то, похоже, второпях».

Тонкие брови женщины удивленно приподнялись.

— Вы к кому? — спросила женщина.

Журавель кашлянул в усы, сверился с записью.

— К вам, наверное. Если вы — Осокина Светлана Владимировна.

— Ну, предположим… А вы кто будете?..

— Так разве ж по форме не понятно? Из милиции я. Только при чем тут «предположим»? — покачал головой Журавель. — Вы или Осокина, или нет. Чего тут предполагать?

— Я — Осокина. Чем обязана? — спросила женщина, продолжая рассматривать Журавеля, как экзотическое животное. — И по какому, собственно, вопросу?

— Собственно, по служебному, — прогудел он добродушно, демонстрируя документы и улыбаясь смущенно. — Простите, если потревожил, но, может, мы поговорим в квартире? А то тут неловко. Соседи, знаете. Все слышно. Сейчас ведь строят не так, как раньше.

— Одну минуту, товарищ сержант, Владимир Александрович ЖурАвель, — ответила женщина. — Или ЖуравЕль?

— ЖуравЕль.

— Необычная фамилия.

— Украинская, — снова улыбнулся сержант.