– А вы, если б у вас оказалась такая возможность, пошли бы воевать в Сало вместе с немцами и Социальной республикой?  – огорошил он однажды внезапным вопросом Монтальбано, который по‑своему любил его. Да, потому что в гигантском коловращении взяткодателей, взяткобрателей, вымогателей, получателей конвертиков с вложениями, округлителей зарплат, обманщиков, воров, лжесвидетелей, к которым ежедневно добавлялась все новые, комиссар с некоторых пор начал питать теплые чувства к людям, которых он знал за неисправимо порядочных.

Он видел, что, задавая вопрос, старик словно обессилел, морщин на лице стало больше, а взгляд затуманился. Тогда он понял, что этот же самый вопрос Мизурака задавал себе тысячу раз и так не смог найти ответа, а потому, наверно, не стал вырывать его из комиссара.

– Алло! Вы еще здесь? – спросил раздраженный голос Мизураки.

– Говорите, кавалер.

– Мне припомнилась позже одна вещь, потому‑то я о ней не сказал, когда приходил давать показания.

– Кавалер, у меня нет никаких оснований в этом сомневаться. Я вас слушаю.

– Странная вещь, которая со мной случилась, когда я почти подъехал к универсаму, но в тот момент я не придал значения, был вне себя и кипел, потому что есть тут разные сволочи, которые…

– Так вы мне скажете?

Если предоставить ему возможность, кавалер чего доброго еще начнет от основания фашистской партии.

– По телефону нет. Лично. Это вещь страшно важная, если я видел как следует.

Старик считался человеком, который говорил все как есть, не склонным преуменьшать или преувеличивать.

– Касается ограбления супермаркета?

– Понятное дело.

– Вы уже кому‑нибудь об этом говорили?

– Никому.

– Я вас прошу. Рот на замке.

– Обижаете! Могила. Завтра спозаранку приду к вам в присутствие.

– Кавалер, позвольте вопрос. А что вы делали в такой час в машине, один и злой? Знаете, что в определенном возрасте нужна осторожность?

– Возвращался из Монтелузы. Там было собрание провинциального руководства, и я, хоть в нем и не состою, хотел присутствовать. Никто не посмеет закрыть дверь перед носом у Джерландо Мизураки. Необходимо воспрепятствовать тому, чтобы наша партия потеряла доброе имя и честь. Она не может делить власть с этими политиками‑ублюдками и детьми ублюдков и вместе с ними издавать декрет, который позволит выйти из тюрьмы сукиным детям, растащившим по нитке нашу родину! Вы должны понять, комиссар, что…

– Собрание затянулось допоздна?

– До часу ночи. Я хотел продолжать, но остальные были против, валились с ног. Ну и народ нынче пошел.

– И сколько времени у вас ушло на обратный путь до Вигаты?

– Что‑то полчаса. Я езжу медленно. Значит, как я вам уже говорил…

– Простите меня, кавалер, меня зовут к другому телефону. До завтра, – отрубил Монтальбано.

Глава пятая

– Хуже, чем с бандитами! Хуже, чем с преступниками, сукины дети! И что они о себе понимают? Сволочи!

Не было никакой возможности успокоить Фацио, только что воротившегося из Палермо. Джермана, Галло и Галлуццо вторили ему, как хор молельщиков, описывая при этом правой рукой круги в воздухе, что должно было обозначать неслыханные происшествия.

– Дурдом! Дурдом!

– Тихо, тихо, ребята, угомонитесь. Давайте по порядку, – приказал Монтальбано, употребляя авторитет. Потом, заметив, что у Галлуццо пиджак и рубашка чистые, а не в крови, спросил у него:

– Ты ходил домой переодеваться прежде чем прийти сюда?

Вопрос он задал зря, потому как Галлуццо побагровел, нос, распухший от ушиба, пошел фиолетовыми прожилками.