А потом Энн осталась одна – со всей той правдой, отрицать которую она уже больше не могла. Где-то на полпути она утратила имевшуюся у нее возможность выбора. Она стала опасной для себя и для Хэла.

Уставшая от шарад и претензий, жена сенатора глядела на свое отражение и видела себя как бы глазами властной незнакомки, которая только что провозгласила себя ее подругой. Да, что-то нужно с этим делать.

– Я даю вам свое слово, – сказала она еще раз, прошептав это теперь женщине, отражавшейся в зеркале.

И она знала единственный способ – и единственное место, – где она сможет сдержать свое обещание.

2

Снаружи Оазис напоминал загородный клуб либо какое другое подобное место отдыха. Расположившиеся между иссиня-черных гор Нью-Мексико, его невысокие, растянувшиеся в ширину здания, построенные из необожженного кирпича в испанском стиле, утопали в местных дикорастущих цветах и были окружены заботливо ухоженными лужайками, на которых пестрели скамейки и столы для пикников.

А внутри поместилась тысяча сердечных надломов и вдребезги разлетевшихся жизней – и Стиви Найт делила их вместе с несчастными.

Сейчас Оазис затих. И персонал, и «путницы», как Стиви их называла – она ненавидела слово «пациенты», – спали, а она осталась одна в кабинете. Это была уютная комната, декорированная в теплом, располагающем стиле американского Юго-запада, с каменным камином и ковром «наваха», лежащим на полу из широких досок. В дневное время широкая оконная рама заключала в себе картину из рыжевато-золотистых гор и лазурного неба.

Но теперь, в темные предрассветные часы ее кабинет казался холодным и одиноким. Лунный луч падал на ряды фотографий, покрывавших стену, – кино– и телезвезды, управляющие корпораций, популярные обозреватели газет, занимающиеся всем чем угодно, от политических комментариев до сплетен, и даже одна из крупнейших в мире оперных звезд, не говоря уж про множество простых домашних хозяек и матерей семейств, – каждая фотография, подписанная для Стиви с сердечным посланием, выражала благодарность и признательность. За спиной у всех «путниц» лежали две общих для них вещи: они все до этого находились в отчаянном положении, им пришлось буквально драться за свою жизнь; все они были женщинами. В Оазис они являются со своими проблемами, а уезжают отсюда здоровыми. Вновь и вновь Стиви встречалась с отчаяньем и превращала его в надежду, сажая семена новых начинаний в пепел поражения. Более пятнадцати лет, с тех пор как она прошла через пламя собственной беспокойной юности, из уст в уста распространялась слава Стиви, и она становилась живой легендой, все считали ее просто волшебницей.

По вот сегодня она сидела в темном кабинете в одиночестве. Стиви знала, что если бы она была волшебницей, если бы имела такую силу, то уж обязательно воспользовалась ею ради себя самой – вернула бы любовь, что ускользнула от нее, не оставив надежды, – и к черту все, будь что будет. Но вместо этого все, что осталось в памяти, – это его последнее, Горькое и сладкое объятие да пустое эхо его последнего «прости».

Но почему же это продолжалось так долго? Почему, когда они в конце концов поняли, что созданы друг для друга, все было уже слишком поздно? Ее сердце кричало от тоски и протеста – противясь логике, противясь долгу, противясь принципам, которые разлучили его с ней. Почему, ох, почему ей приходится жертвовать собственным счастьем ради других женщин?

Оттого, напомнила она сама себе, прежде чем заснуть, оттого, что без этой жертвы ты утратишь самую глубокую часть самой себя.