– А если это сделает Дени?

– То же самое. – А затем, словно ей требовалось доказать себе самой, что она может обращаться с Дени так же, как и с другими «путницами» и доверять ей, Стиви добавила: – Но ведь Дени не давала мне никаких оснований так думать.

– Может быть, потому, что мы с ней разные, – парировала Ливи. – Я говорю правду. – Она встала, собираясь уйти.

Стиви встала вместе с ней:

– Ливи… может быть, ты переутомилась, говоря правду.

Ливи повернула к ней лицо. Разочарованность и агрессивность исказили его, но какое бы очевидное доказательство своей правоты она ни хотела привести, Стиви опередила ее:

– Правда состоит в следующем. С того дня, как Кен умер, тебе пришлось окунуться с головой в работу, делать ее вместо него, делать все что угодно, лишь бы забыться, не горевать, что его нет с тобой, что он сам не может теперь это делать. А еще правда в том, что ты вела такую борьбу не на жизнь, а на смерть, чтобы не потерять власть, которую ты так заслуженно получила, и ради этого ты даже была готова пожертвовать собственным сыном. И об этом ты не боялась говорить… и Кари был первым, кто услышит твою правду. Вот он и ведет теперь борьбу против тебя, Ливи, потому что хочет большего – и, быть может, имеет на это право.

Упрямое выражение ушло с лица Ливи. На минуту она отвернулась и посмотрела на восход.

– Как тут красиво, Стиви, – сказала она наконец, – и ты тоже делаешь такие красивые вещи для людей. Но есть проблемы, которые ты не в состоянии понять. Сейчас я трезва, как холодный камень, и все же мне порой кажется, что жизнь вот-вот взорвется вокруг меня. – Она снова взглянула на Стиви. – Если я позволю Кари переехать меня на паровом катке и выставить из «Кроникл», мне придется распрощаться со всеми своими надеждами на будущее. Я не могу представить себе, что Оливия Уолш проводит остаток дней своих в кресле-качалке, а ты можешь?

– Нет, конечно же, нет, – улыбнулась Стиви. – Но у тебя ведь есть внук, Ливи, и я не могу представить себе, как ты проведешь остаток жизни, так и не видя, как он растет, не получая от этого удовольствия. Ведь ты уже и так пропустила время, когда рос твой сын…

Какое-то мгновение Ливи еще владела собой, кивнув Стиви, как будто соглашалась с ней. Но глаза ее стали наполняться слезами, а черты лицам смягчились, расплылись.

– О, Господи, Стиви, – сказала она. – Я прямо и не знаю, что мне делать.

Стиви обняла ее, с нежностью, обещая поддержку. Так она всегда мечтала обнять свою мать.

– Ливи, не должно быть выбора между счастьем Кари и твоим. А ты так все устроила, да еще держалась за свою территорию так яростно, что Кари ничего не оставалось, как объявить тебе войну, чтобы получить то, что он хочет и в чем нуждается. Но ведь он не только твой сын, он и сын Кена – пусть даже Кен не успел вырастить его. Я уверена, что Кари хочет делать вещи, которые передал бы ему отец. А ты сохранишь за собой всю свою власть.

– Тут не может быть выбора. Или ты правишь всем, либо уходишь в сторону. – Ливи высвободилась из рук Стиви. – А что тогда останется мне?

– Ливи, если ты сама никогда не умела делиться властью, не думай, что этого не может Кари. Поговори с ним… как мать, а не как работодатель. Выслушай его, выясни, в чем он нуждается. А вдруг окажется, что он вовсе не хочет…

Ливи задумчиво кивнула и улыбнулась:

– Пожалуй, я попробую. Спасибо, Стиви. И послушай… если я столкнусь с какими-то новыми обстоятельствами – и постараюсь быть более деликатной и осторожной в их изложении, – может, я и передумаю, что мне делать с Энн…

Лицо у Стиви прояснилось.