В эту ночь Ливи увидела кошмарный сон. Она брела по улицам Ривердейла, беременная и одинокая. Бестелесные голоса шептали ей стыдные слова, чьи-то пальцы показывали на ее огромный живот. Она проснулась, чувствуя, как угроза наказания нависла над ней подобно черной туче, и едва смогла дождаться полудня и получить отпущение грехов.

Она тихо говорила в исповедальне, неуклюже стараясь объяснить, что испытывала, когда Кен держал ее близко, как невыносимо хотелось ей большего, как Кен первым проявил благоразумие. В наказание ей было велено произнести десять раз молитву Деве Марии и десять раз «Отче наш».

– Избегай греха, дитя мое, – предостерег ее священник. – Если ты любишь этого человека, вам нужно признаться в этом друг другу и освятить вашу любовь как можно скорее.

Ливи поняла, что сон был для нее предостережением: понести ребенка было наказанием для согрешившей девушки, а вот в рамках святых уз матримонии дети были высочайшей привилегией и благословением для женщины.

Неделю спустя Кен сидел в передней гостиной вместе со старшими Каллаганами. Они задали всего два вопроса:

– Ты регулярно ходишь на исповедь?

– Да, – ответил Кен, выглядевший таким сильным и красивым, что сердце Ливи просто лопалось от любви и гордости.

– Сколько детей ты планируешь иметь?

– По крайней мере восемь, если на то будет Божья воля. – В его улыбке промелькнула озорная искорка, однако Ливи знала, что он отвечал за каждое свое слово.

Помолвка состоялась в день Святого Валентина. Как только Кен закончил «Нотр-Дам», он поступил в магистратуру Колумбийского университета, на журналистику, и снял маленькую квартиру на Риверсайд-драйв. А Ливи внесла сюда домашний уют, наполнив ее растениями, картинами и теплом своего присутствия.

Потом она часто думала, что, может, она уже тогда начала относиться к Кену по-матерински. Хотя когда он держал ее в своих объятиях и целовал так, что перехватывало дух, чувства у Ливи были какими угодно, только не материнскими. Несмотря на свою решимость дождаться, пока их любовь не получит благословения церкви, ей приходилось напрягать всю свою силу воли, чтобы обуздывать желания своего молодого, здорового тела.

После того как они получили дипломы, Ливи начала работать в школьной системе Ривердейла, а Кен вернулся в Вашингтон, чтобы пройти практику в газете, которой теперь управляли попечители отцовского состояния. Он должен был проработать три месяца в каждом отделе «Кроникл» – и лишь после этого занять кресло издателя, которое прежде занимал его отец.

Для Ливи разлука между их свиданиями по выходным казалась горько-сладкой. У нее была теперь работа, была семья, но, что более важно, восхитительные мириады планов, касавшихся их приближавшейся свадьбы. Она рассылала приглашения, выбирала подвенечное платье, экипировала своих подружек, готовила приданое.

Кен, кажется, больше страдал от одиночества, и хотя его рабочие дни были до отказа заполнены работой, он звонил Ливи почти каждый вечер, словно звук ее голоса придавал ему сил и поддерживал. Часто она испытывала вину за свои собственные приятные хлопоты, когда слышала в его голосе одиночество и неуверенность. Тогда ей приходилось отрываться от счастливых мыслей и слушать вместо этого про всякие детали работы Кена – заверяя его, что, когда будет время, он будет способен занять ожидавшую его должность.

– Я не знаю, Лив, – сказал он как-то. – Тут есть парни, которые знают в сто раз больше, чем я, про то, как нужно делать газету.

– А ты можешь научиться всему, что знают они, – заверила она его. – Не бойся спрашивать, Кен… Мой отец всегда говорит, что только законченный невежда не любит задавать вопросы.