А затем чудесным образом байты и куски информации стали складываться в цельную картину. Вопросы к сотрудникам Ливи стала задавать все реже, ее распоряжения стали энергичней и уверенней. «Бурбон» превратился в ее союзника, в ее источник храбрости, а при нужде и в источник забвения и отдыха.

Ее новые репортеры, которых она переманила из «Бостон Глоб», получили премию Пулитцера за серию о наркоманах в черном гетто Вашингтона, а затем и Ливи попросили занять место в Пулитцеровском номинационном комитете на следующий год.

Она старалась сделать Кари частью своей миссии, поддерживать в нем память о Кене и его гордость за их газету. Однако Кари удалился от нее и затаил обиду, поначалу обвиняя Ливи в том, что ее постоянно не бывает дома, затем за то, что она заняла место отца, – и, наконец, за все, что не ладилось в его юной жизни. Она старалась найти с ним взаимопонимание, однако сын соорудил вокруг себя непроницаемую стену. Сделай что-нибудь, постоянно укоряла ее совесть. Ведь он всего лишь мальчишка. Ты не имеешь права оставлять его в таком состоянии. Однако она не представляла, что может сделать, да к тому же «Кроникл» требовала от нее так много времени и энергии.

Она почувствовала облегчение, когда Кари стал проводить больше времени в Ривердейле с ее родителями – поначалу изредка по выходным, затем регулярно, и, наконец, большую часть школьных каникул. Любовь дедушки и бабушки как раз то, что ему нужно, сказала она себе, вспоминая с нежностью и сожалением шум и суматоху, тепло и энергию семейства Каллаганов. Мальчику необходимо находиться возле мужчин, думала она, особенно такому, который потерял отца.

Ливи и в голову никогда не приходило, что она может в один прекрасный день привести Кари отчима или даже создать видимость семьи, теперь, когда Кена больше нет. Казалось, ее собственные мечты потерпели такой крах, так были до неузнаваемости изуродованы, что она уже больше не могла смотреть на то, что осталось.

Я делаю это в память Кена, сказала она себе, когда работа стала для нее семьей и другом. И все-таки в ее абсолютной преданности работе было что-то большее, чем миссия по сохранению и поддержке «Уолш коммьюникейшнз». Первый вкус власти каким-то образом породил в Ливи аппетит, который возрастал в ней прямо пропорционально утрате веры. А когда она разучилась молиться, то обрела новый вид безопасности в своей способности ставить других на колени.

Тут не обходилось и без виски, не только чтобы заглушать сомнения, но и для генерирования новых планов. Не ведая страха, Ливи укрепила свою власть над газетой, увеличила ее тираж, а затем, используя новый приток средств, купила несколько других газет, а также начала выпуск нового журнала новостей. Она продала маленькие радиостанции и купила акции крупных телевизионных компаний. Компания «Кроникл» превратилась в «Уолш коммьюникейшнз». Бизнес Кена стал ее бизнесом. И она не считала, что пьянство мешает ее делу. Теперь, когда она пила, ей иногда удавалось ощущать рядом присутствие Кена; его призрак прилетал к ней словно добрый маг, вылезающий из бутылки, принося с собой обещания простить ее и заверяя в своей любви.

Однако как-то утром ночной редактор «Кроникл» Сэм Коновер обнаружил Ливи спящей сидя за своим столом, в помятом костюме, который был надет на ней накануне.

– Миссис Уолш, – потряс он ее за плечо, чтобы разбудить. – Миссис Уолш… вы здоровы?

Голова у Ливи болела; глаза застилал туман, когда она пыталась сообразить, где находится и сколько времени. Она увидела, что Сэм глядит куда-то вниз, она проследила за его взглядом – к пустой бутылке, которая лежала на смятых бумагах в ее корзинке для мусора.