Многое изменилось за прошедшие дни — больше им не нужны были разговоры в качестве связующей их нити.

Вчерашняя беседа в парке дала ей богатую пищу для размышлений. То, что он стремится отсрочить их окончательное сближение, в то время как его — и ее тоже — терзает желание, казалось ей поначалу таким поразительным и непонятным, что ей пришлось немало поломать голову, преж де чем она убедилась, что правильно определила стоящие за этим причины.

Как только она поняла, что могут быть всего две причины и ни одна из них не была, по ее мнению, достаточной, чтобы оправдать еще одну неделю отсрочки, она отнюдь не упала духом — напротив, приободрилась в ожидании, решив довести его теперь ненужное ухаживание до конца.

Хотя он и отрицал, что на него влияет их долгое знакомство, но до какой-то степени это можно принять за правду. Он всегда смотрел на нее так же, как на своих сестер и прочих особ женского пола: их следовало защищать от всевозможных опасностей. Она знала: светские волки рассматривались как потенциальная опасность. Пусть теперь Люк ждет, что она станет его женой, и имеет четырнадцать дней, чтобы привыкнуть к этой мысли, — тогда ничего удивительного нет в том, что его определение опасности простирается и на него самого и его волчьи, при иных обстоятельствах достойные осуждения, желания.

Бедняга, он просто сбит с толку — попал, как говорится, впросак из-за своих прирожденных инстинктов мужчины-воина. Это она понимает: помнится, кое-кто из ее кузенов вот так же разрывался на части. Воистину оба попались в собственную ловушку.

Смеяться здесь не следует — все они слишком серьезно относятся к таким вещам. И потом, если она хочет заставить его отбросить свою рыцарскую щепетильность, стало быть, приводить его в ярость — самое последнее дело.

Вторую причину она понимала еще лучше. Простой случай упрямой мужской воли. Он с самого начала заявил, что для того, чтобы свет их принял, им понадобится четыре недели ухаживания на глазах у всех. И то, что они явно преуспели в этом за две недели — свидетельством тому было одобрение всех пожилых матрон на прошлом балу, — никак не может повлиять на его решение.

Она и не собиралась с этим спорить — как только они поженятся в июне, она получит то, что ей нужно от этого замужества.

Но их свадьба в ее сознании не равнялась их близости. Последнее может предшествовать первому, как часто и бывает на деле. Они приняли решение, и общество его одобрило, пока они не будут выставлять это напоказ, ни общество, ни их семьи и глазом не моргнут.

И она не сомневалась, что Люку это известно — будет известно, если он сочтет за труд обдумать все объективно. Но, учитывая, что им движут инстинкты и воля, сейчас объективность явно была ему недоступна.

Значит, ей поневоле придется взять все в свои руки. Привести их затормозившееся ухаживание к удовлетворительному концу, приблизить его пьесу к последней сцене — той, от которой он так неожиданно отказался. Не знай она точно, что он ее хочет — хочет так же, как и она его, — она не смогла бы думать об этой задаче со спокойной уверенностью, которая теперь воодушевляла ее.

— Вот он.

Слова Люка оторвали ее от размышлений. Взглянув вперед, она увидела две башни Хайтем-Холла, поднимающиеся над деревьями. Каменная ограда шла вдоль аллеи. Проехав еще немного вперед, они оказались перед открытыми воротами.

Дворецкий, грумы и лакеи уже ждали их около парадного входа. Люк кинул поводья груму и спустился на землю. Потом помог спуститься Амелии. Несколько мгновений, пока слуги леди Хайтем суетились вокруг, отвязывая багаж от задка кареты и внося его в дом, Люк крепко удерживал ее рядом с собой, чуть ближе, чем позволяют приличия.